Связи рвутся. Пути расходятся.
Всегда.
А с Бахтияром всё просто. Он не заморачивается на чувства, не верит в дружбу, не покупается на сопли.
Только выгода, только расчёт. И, чёрт возьми, именно поэтому он и стал моей правой рукой.
Мы не друзья в классическом понимании. Мы две стороны одной системы, которая работает, пока каждый делает своё.
Он знает, что я его не кину, пока он держит планку. Я знаю, что он меня не подставит, пока мы оба играем по одним правилам.
Но, сука, стоит вспомнить пташку – как всё идёт по пизде. Как будто кто-то ломает мне рёбра изнутри.
Как будто под кожу загнали занозу, и она зудит, свербит, напоминает о себе каждый час. Не хочет вытаскиваться. Не даёт забыться.
Я бесился бы меньше, если бы она просто раздражала. Но нет. Она не просто бесит. Она оставляет след. Как выжженная метка на шее. Как клеймо.
А я же знаю, что из этого ничего хорошего не выходит.
Все привязанности заканчиваются одинаково. Либо ты хоронишь их, либо они тебя. Нож в спину, предательство, грязь. Так всегда было. Всегда.
И будет.
Нельзя, блядь, верить, что кто-то останется. Никто не остаётся. Ни девки, ни братки, ни даже мать родная, если пахнет деньгами или страхом.
Все сливаются.
Пташка, блядь. Прилетела, взбаламутила, и теперь всё внутри чешется.
И с ней всё хуёво закончится. Гарантировано. Но, сука, не могу остановиться. Не хочу. Вот в чём пиздец.
Как только в башке мелькнёт её ебучее лицо – жар поднимается до висков. Как будто лава в венах.
Жажду. Как торчок. Каждая секунда, где её нет рядом – как ломка. Как будто голыми руками себе рёбра выворачиваю.
– Так что? – Бахтияр ведёт шеей. – Расскажешь, в чём прикол? Почему именно с этой возишься?
– Ты свои мотивы никогда не озвучиваешь, – отрезаю, втыкая взгляд. – С хера ли я должен?
– Я помочь могу.
– Ой, бля. Уж с девчонкой я как-то без помощи разберусь. Групповуха не мой формат.
– Уж прости, Самир, но в таком плане я к твоей бы и не подошёл. Меня ебанашки не вставляют.
Ржу, скалясь. Меня тоже не вставляли. Раньше. До неё.
До этой ненормальной, которая кричит, кусается, орёт на меня, как будто мы с ней ровня.
До той, которая смотрит в глаза, как будто видит не зверя, а человека.
Хуй знает, кто ей это разрешил. Но она смотрит. И мне это, блядь, нравится.
А теперь как обратно? Как переключиться, когда один только взгляд пташки мне всю кровь в стояк гонит?
Раздаётся сигнал по рации, что гости приехали. Я переключаюсь на боевой режим.
Вытесняю лишнее, сосредотачиваясь на работе. Пташке на таких разборках не место.
Даже в моей башке.
Глава 41.1
Начало встречи всегда по протоколу. Сначала – блок на всех входах. На подлёте – скан. Сидят в машине, как на рентгене: вспышки, сигнал, цифровой пролёт по телу.
Мои тачки их подбирают на внешнем периметре. Пока везут – я наблюдаю. Камеры, микрофоны, поведение.
У склада вторая проверка. Сканеры над входом, досмотр с собаками, металл в крови чуют.
Джураев заходит с восточной стороны, как и договаривались. Плахов с западной.
Оба – как два яда в одной комнате. Две змеи, которым надо делить нору. Ненависть между ними с первых шагов. Искрит.
Я чувствую, как воздух меняется. Электричеством тянет. Один не посмотрел на другого – уже сигнал. Второй держит руку чуть ближе к бедру – второй сигнал.
Барометр войны в моём складе стрелку ломает.
Моё тело в режим боевой врубается. Сердце стучит медленно, ровно. Мозг – как рентген. Холодный, расчётливый. Ни одного лишнего движения.
Дожидаюсь, когда оба доходят до стола. Только тогда киваю. Одинаково. Ровно. Ни одного знака, что одному из них я рад больше.
Выучил уже. Здесь даже взгляд может быть причиной для войны.
– Присаживайтесь, – говорю спокойно.
Мы с Бахтияром садимся между ними. Между молотом и наковальней. Плахов слева, Джураев справа. Стол – длинный, массивный. Руки не дотянутся.
Молчание тянется, гулкое и вязкое, будто воздух тут сгустился, как патока. Ни один из ублюдков не спешит говорить первым.
Я не на их стороне. И не против них. Я – над ними. Потому что если кто-то из этих двух крыс решит рвануть вперёд, я сам пущу пулю в лоб.
В этом и суть моей позиции. Я не медиатор. Я гарант. Стена, которую никто не смеет пнуть, чтоб не сложить себе ебучий череп.
Мои условия жёсткие, без права апелляции. Нарушишь перемирие – улетишь в чёрный мешок.
Джураев – как обычно, сука, играет в спокойствие. Тянется к кружке, прихлёбывает кофе, будто на завтраке у мамки.