Пташка

– Я не стану ее продавать. Я ее тебе подарю. Спасибо, что избавил меня от необходимости свернуть ей шею. Единственное, на что она способна, – это уничтожать корм.

На самом деле мне и вправду не хочется ее покупать. Я рад, что мистер Линкольн отдает мне ее просто так. Получается, что он вроде как ее отец и дает мне разрешение жениться на дочери.

Я даже не знаю, что и сказать, поэтому просто протягиваю мистеру Линкольну свою ладонь для рукопожатия. С минуту он не знает, как это воспринимать, но потом видит, что я серьезен. Тогда он берет мою руку в обе свои. На моих глазах слезы, и он это видит. Не то чтобы я был готов расплакаться, просто я очень взволнован и счастлив.

– Что с тобой, парень? Ты был болен или, может быть, что-то случилось?

Я мотаю головой. Мне совсем не хочется разговаривать. После того как ты побыл птицей, звуки человеческой речи кажутся грубыми и противными, словно хрюканье. Мистер Линкольн каким-то образом, однако, понимает меня, отворачивается и входит в вольер. Поймать Перту для него не составляет никакого труда; он просто подходит и снимает ее с насеста. Она сама не возражает, чтобы ее поймали. Я это знаю. Он берет ее в руку, дует, раздвигая потоком воздуха перышки вокруг причинного места.

– Видишь? Она вполне готова. По всему, у нее должна получиться куча потомства. Да, так и не скажешь…

Я закрываю глаза и стараюсь не глядеть. Мистер Линкольн этого не замечает. Он снова переворачивает Перту и гладит ее пальцами по макушке.

– Смотри-ка! У нее маленькие отметины над каждым глазом, словно брови. Никогда не видал такого у птиц.

Я киваю. Он вручает ее мне. Я чувствую, как стучит ее сердце, совсем рядом с моей ладонью. Мистер Линкольн хочет дать мне коробку для перевозки птиц, но я отказываюсь и говорю, что понесу ее прямо в руке. Нельзя не воспользоваться такой возможностью.

Я решаю не ехать обратно на велосипеде, а идти пешком через рощу. Бормочу какие-то слова благодарности, но по-настоящему я больше всего хочу поскорей смыться и забрать с собой Перту.

Я выпускаю ее в вольер и весь остаток дня разглядываю в бинокль. Она в точности такая же, как в том моем сне. В первый раз то, что началось во сне, продолжается в настоящей жизни.

Когда я смотрю, как обстоят дела в гнездовых клетках, или убираю помет с пола, то все равно чувствую себя птицей, одной из моих канареек. Так что теперь, просыпаясь, я не чувствую себя одиноким, ведь у меня есть девушка-канарейка. Она всегда со мной, и во сне, и наяву. Надеюсь, что этой ночью мы будем вместе и в моем первом, настоящем сне. Это волнует меня даже гораздо больше, чем возможность летать.

Ночью в моем сне я уже не засыпаю. Я нахожусь на верхнем насесте и вижу, как она клюет семечки на полу клетки – в точности как она это делала в первый раз, когда мне приснилась. Теперь я знаю достаточно, чтобы сознавать, что сплю, и понимать, отчего она мне снится, но даже сами эти мысли удивительно похожи на сновидения. Она же в этом моем сне реальна как никогда.

Я гляжу на нее долго. Масленка наполнена водой, и Перта купается – совершенно так же, как делала это тогда, в моем сне. А ведь я забыл поставить масленку в вольер перед тем, как пойти спать; так я еще раз убеждаюсь, что сон живет своей собственной жизнью. Тот я, которому снятся сны, гораздо лучше знает, что мне нужно, чем это знаю я сам.

Я снова наблюдаю за ее купанием. Она все еще не видит меня, сидящего на верхнем насесте. Я начинаю ей петь. Я пою: