Я бегу к нему. Съезжаю на заднице вниз по куче горелого мусора, зола набивается мне в туфли и в другие места, она везде. При этом от меня здорово достается какой-то зазевавшейся крысе. Когда я подбегаю к берегу, Пташка стоит посреди речки и снимает крылья.
– Ты как, Птаха?
– Нормально.
– Примерно так же ты говорил, когда свалился с того газгольдера. Ты уверен, что не ошибаешься?
– Ну да, уверен. Когда весишь всего девяносто три фунта, падаешь не слишком-то быстро, особенно если начинаешь парусить, как я. Так что я падал совсем медленно.
Пташка просто не отдает себе отчета в том, что случилось. Он вылезает на берег, выправляет на крыльях погнувшиеся закрылки и хочет все начать снова. Я говорю ему, что он разобьется и что я не хочу в этом участвовать.
Мы карабкаемся по склону горы жженого мусора, еще больше золы набивается в наши старые башмаки, волочем за собой крылья. Когда мы забираемся наверх, Пташка пытается мне доказать, рисуя прутиком на золе посреди своей взлетной полосы какие-то чертежи, что при его небольшом весе и ускорении тридцать два фута в секунду за секунду скорость его падения перестанет возрастать после первых футов двадцати. Он рассказывает мне, что уже научился прыгать с высоты двадцать футов – поджимая ноги и переворачиваясь в воздухе. Он просто сбился с дыхания, вот и все. Ему удалось себя убедить, что он может спрыгнуть с любой высоты и не разбиться. Вот это уже действительно дурдом.
Он говорит мне, что нужно внимательнее просматривать в кино ролики с новостями, где люди падают с высоты или прыгают на растянутый пожарниками брезент. Сперва они разгоняются довольно быстро, но вскоре достигают определенной скорости и падают уже без ускорения. Говорит, можно выбросить кошку из окна трех- или четырехэтажного дома, и она преспокойно приземлится на лапы и ей ничего не будет, а ведь это все равно что двадцати- или тридцатиэтажный дом для человека. Так что, по его словам, все зависит от веса, размеров поверхности и плотности. А еще, и это самое важное, от уверенности, что ты сможешь это сделать. Я спрашиваю у него, почему же тогда, упав на землю с высоты, умирают, – люди, конечно. Он говорит, что можно упасть с обочины тротуара и разбиться насмерть о мостовую, если не умеешь нормально ходить.
Разглагольствуя в этом духе, мы заводим велосипед с привязанными к нему крыльями обратно к Пташке на задний двор и оставляем их в гараже. Задерживаемся ненадолго, чтобы посмотреть, не появились ли там бейсбольные мячи, но ничего не находим. Нет, все-таки она их, наверное, продает. Пташка показывает, где прячет костюм голубя. Я спрашиваю, не начнет ли он его носить, когда научится летать, подобно Кларку Кенту, который всегда залезает для своих полетов в костюм Супермена.
Теперь Пташка уже не пристает ко мне с ножом к горлу, чтобы мы прямо немедленно попытались организовать еще один полет. Он решает, что ему нужно еще поработать над крыльями и накачать руки. И, прежде чем снова пытаться взлететь, он хочет попрактиковаться в парении. Говорит, что, взмахивая крыльями, нужно выгибать спину. Он слишком много провел времени на козлах, отрабатывая технику полета, и забыл, что в воздухе тело должно быть напряжено, его нужно выпрямить и ни в коем случае не расслаблять. Я снова пробую его отговорить от всей этой дурацкой затеи, но он и слушать меня не хочет. Задумал еще поставить у себя под животом какую-то скобу, на которую будет опираться в полете.
И он так говорит о тех трех-четырех секундах, в течение которых, казалось, полетел, что можно подумать, будто он весь шар земной обогнул разок-другой.
Когда мы подходим к дому, он показывает мне, как может спрыгнуть с крыши заднего крыльца и при этом не расшибиться. Ни за что не поверил бы, если бы сам не увидел. Он бросается вниз, вытягивается, как делают спортсмены при прыжках в воду с трамплина, а затем на полпути группируется, подтягивает колени к груди перед самым ударом о землю, а потом распрямляется, что есть сил откидываясь. Он говорит, что чем успешнее удается создать таким образом горизонтальную составляющую движения, тем с большей легкостью она может поглотить вертикальную силу.
Он тащит меня наверх, к себе в комнату, чтобы я мог своими глазами увидеть все чертежи и расчеты. Он несет что-то несусветное, пытается втолковать мне о векторах и точках приложения силы. Я едва верю своим глазам: неужели это тот самый Пташка, который сидит рядом со мной на алгебре и с большим трудом вытягивает на «удовлетворительно»?