И опять она откладывает пять яиц. Эту кладку она высиживает не очень старательно, и я уже почти начинаю надеяться, что на этот раз никто не вылупится. Тщетно я вглядываюсь, пытаясь найти в Пташкином поведении признаки усталости; она лишь вполне дружелюбно «пипает» в мою сторону и, несмотря на то, что вид у нее, конечно, несколько возбужденный, выглядит счастливой и довольной своей судьбой. Интересно, понимает ли она, что вольер полон поющих, щебечущих, шелестящих крыльями птиц и все они, за исключением Альфонсо, получается, вышли из нее. Мне даже не верится.
И опять во всей кладке ни одного «болтуна». Мне приходится оставлять дверцу гнездовой клетки все время открытой, чтобы Альфонсо залетал туда и помогал кормить птенцов. Не думаю, чтобы Пташка могла справиться с этим одна. Альфонсо отгоняет от этой клетки молодняк и проводит в ней с Пташкой боˆльшую часть дня, а также всю ночь. Мне до смерти надоедает облупливать каждое утро сваренные вкрутую яйца, измельчать их и добавлять в корм. Запах этих двух яиц, да еще смешанный с запахом вилки, с помощью которой я их только что разминал, кажется мне отвратительным.
В этом выводке птенцы очень темные. Трое такие же темные, как Альфонсо, а у двух посветлее темные отметины на голове. В гнезде все так же тесно, как и раньше, а тут еще наступили жаркие дни. Я забираю Альфонсо из гнездовой клетки, как только первый птенец вскарабкивается на край гнезда. Нахожу на свалке старую клетку и подвешиваю в вольере. Мне не хочется его ловить – во-первых, чтобы не испугать. Я, конечно, лишусь даже того незначительного доверия с его стороны, которое с таким трудом завоевал, если начну гоняться за ним по вольеру и хватать его руками. А к тому же он может клюнуть так, что начнется заражение крови. Так что я просто вешаю эту клетку в вольере, оставляю в ней яичный корм, дожидаюсь, когда он будет в клетке один, а тогда подбегаю и захлопываю дверцу.
Забираю клетку из вольера и вешаю у окна над моим столом. Начинается громкое щебетание; «пипы» и «квипы» несутся в обоих направлениях. Альфонсо уверен, что я наконец показал свое истинное лицо. Интересно, что он говорит Пташке о таком развитии событий? Пташка разрывается: ей хочется покинуть гнездо, чтобы быть поближе к Альфонсо, и в то же время она понимает, что должна продолжать заботиться о птенцах. Наконец она подлетает к стенке вольера и смотрит на него сквозь сетку. Альфонсо разражается трелью, полной напускной храбрости. Я чувствую себя ужасно. Терпеть не могу, когда другие говорят мне, что делают то или другое ради моего же блага, а тут мне приходится точно так же обходиться с Пташкой и Альфонсо. Я уже почти готов посадить Альфонсо обратно к ней в клетку и посмотреть, что будет. Но меня останавливает мысль, что у них все начнется сначала и это убьет Пташку. И ей, и ему пора перенести послебрачную или, как еще ее называют, годовую линьку, а во время нее им будет не до птенцов. На рост нового оперения организм расходует много энергии, и для него это огромное испытание.
Пташка в конце концов примиряется со своей несчастной судьбою, то есть со мной. Она возвращается к птенцам и кормит их до тех пор, пока они не покидают гнездовую клетку. Гнездо я из нее забрал сразу же, как только те оказались на полу. На этот раз Пташка больше не проявляет желания свить еще одно гнездышко. Она занята тем, что летает по всему вольеру.
Как только все птенцы начинают кормиться самостоятельно, я забираю из вольера и Пташку, и гнездовую клетку. И снова подселяю Альфонсо к молодежи. Мне хочется, чтобы Пташка отдохнула как следует. Когда я дома, я позволяю ей полетать по комнате. Как в добрые старые времена. Спит она снова в клетке, что стоит на полке над моей кроватью.
Мы с Элом подрабатываем отловом собак, и я получаю достаточно денег, чтобы заплатить за корм. А все свободное время наблюдаю за канарейками. Пытаюсь догадаться, что следует делать дальше.
Когда я прихожу на новую встречу с доктором Вайсом, то нюхом чувствую, что он собирается меня провести. И я решаю, что не скажу ему ничего; во всяком случае, не скажу ему ничего о Пташке. Мне не хочется, чтобы он узнал, что Птаха сам ел ложкой, или о том, что он вставал и ходил. Уверен, Птахе не дождаться от Вайса ничего хорошего. Только бы мне здесь задержаться подольше – может, тогда у Пташки дело пойдет на лад.
Мы отдаем друг другу честь, он откидывается назад, скрещивает руки на своем жирном брюхе и улыбается. Перед ним на столе лежит раскрытая папка. Кстати, рядом лежит еще одна. Готов спорить, это моя история болезни, присланная из Дикса. Он явно что-то задумал. Ну что же, придется играть не с листа, а на слух. Пытаюсь привести себя в хорошее настроение, как полагается сицилийцу. Представляю себе, что мы сидим в кафе, где-нибудь в Камбрии, и на нас льются потоки солнечного света. Вайс – это глава клана, живущего по другую сторону холмов.