Хотелось сквозь землю провалиться еще и потому, что все это происходило в присутствии моей девушки. Агата не виновата в моих юношеских загонах, не закрытых гештальтах, как иногда в шутку говорили мои родители.
К слову, наши отношения с Агатой меня вполне устраивали.
Мы учились в университете, довольно быстро примкнув к компании ребят из России. Сначала наше общение не выходило за рамки приятельства.
Однако в прошлом году, неожиданно проснувшись вместе в одной постели после клуба, все как-то само собой закрутилось: совместная работа над проектами, походы в спортзал, встречи с друзьями, качественный секс, планы на новый год и лето…
Мне даже начало казаться, что это и есть те самые пресловутые здоровые отношения, построенные на принципах взаимного уважения. По крайней мере, мне в них точно было комфортно.
Я предложил Агате поехать со мной еще и потому, что был в курсе наличия у Полины парня – батя несколько раз вскользь упоминал об этом.
Учитывая, что наша переписка с соц. сетях давно сошла на нет - в один момент Левицкая просто перестала читать и открывать мои послания — это наталкивало на определённые мысли.
Я часто размышлял, как бы все сложилось, если бы не тот роковой вечер на ее 14-летие… Будь я хоть чуточку умнее и осмотрительнее, мне бы не пришлось дать Левицкому-старшему то ебучее обещание.
Да что там обещание…
Стыдно вспоминать, как я бросился на дядю Пашу с кулаками, и у бати еле-еле получилось меня скрутить.
Силы же вагон. Зачем доказывать что-то словами через рот? Кулаки же есть. И черный пояс. Дебила кусок.
Подраться с будущим тестем – крайне «оригинальное» решение, не говоря уже о том, что из-за своей дурной башки я разругался со всеми родственниками и друзьями семьи, чуть не довел мать до нервного срыва, за что, собственно, и был сослан в Швейцарию, лишившись дома и общения с Полиной.
За что боролись, как говорится…
Чистосердечное: в семнадцать я совершенно не дружил с головой.
И, как бы я не обижался на дядю Пашу, в глубине души понимал, что он прав.
Я бы долго не продержался… На сколько бы еще совместных ночевок меня хватило? Рядом с Полей я превращался в тупое мычащее недоразумение. Животное. Чудовище половозрелое, источающее тестостерон в смертельных дозах.
Когда Левицкий-старший привел мне тот аргумент, я просто выпал в осадок, наконец, согласившись уехать.
Головой-то я все это понимал… И даже обуздал свои эмоции, со временем научившись заталкивать их в самый дальний, темный угол сердца. Так проще. Так легче.
- Поль, огонь по-ж-а-р!
Пока близняшки аплодировали и улюлюкали, я старался унять выскакивавшее из груди сердце, продолжая тихо охреневать от происходящего.
Складывалось впечатление, что ей реально было кайфово танцевать для Завьялова. Быть такого не может…
Перехватив усмехающийся взгляд Безрукова, я понял, что Илюха без труда прочитал все по моему лицу, как бы безнадежно я не шифровался.
В этот миг Запашок протянул руку к Полиному лицу, собственнически его оглаживая, а она, судя по доносящемуся игривому смеху, не испытывала особого дискомфорта…
Да, блять.
Хорошенько бы отпиздить этого мудака, чтобы не тянул к Левицкой свои грязные лапы.
И дядя Паша тоже хорош - нашел нашей принцессе такого уебищного женишка… Нет. Женек-Запашок совершенно не подходил моему Фунтику.
А кто тогда ей подходил?
Глава 15
Я посмотрел на Илью.
Правильный со всех сторон, аж тошно.
Не бухает, не курит, не матерится, и, может даже, не трахается? Хотя, глядя на то, в каком растрепанном виде моя двоюродная сестра вышла из бани, насчет последнего я очень сомневался. Безруков больше напоминал того самого черта-социопата из тихого омута.
- Кажется, у кого-то намечается горячая ночка… – пьяно растягивая гласные, Агата прокомментировала танец Полинки, и мое сердце, ебнувшись о грудину, совершило кульбит.
Горячая ночка.
Я, конечно, не тешил себя иллюзиями, что такая видная девушка как Левицкая до сих пор невинна, но представить ее в соседнем домике в объятиях мудня Завьялова было выше моих сил.
Да просто из принципа позабочусь о том, чтобы тухлому пирожку Женьку ничего не перепало.
- Все харэ… – не сразу дошло, что это мой собственный голос, напитанный такой откровенной сучьей ревностью, что даже стало как-то неловко и тошно от самого себя.