— Во что сердце скажет.
— Ну-у, — с досадой протянул Ржагин. — Оно наговорит. Вон, по пословице, затейливые ребята недолговечны. И я верю, что не жилец на этом свете. Что мир раздавит меня, убьет. И очень скоро.
— Не вера это, парень, — нахмурился Перелюба. — И не сердце то говорит, а глупая башка. Сердце такого не скажет. Ты еще не слышишь его. Учись.
— Учиться слушать сердце? А как?
Перелюба замолчал — тяжко, нехорошо как-то, обидчиво.
— Ну, извините меня, дурака, Ефим Иваныч, — и звонко шлепнул себя по лбу. — Кабы все знал, не погибал... Я вот еще о чем хочу вас спросить. Какое веселье вы имеете в виду? Ведь не хиханьки с хаханьками? Не смекуйчики всякие, правда? А в том смысле, что веселого человека ничто уже не страшит и не угнетает? Веселый человек — человек бесстрашный, правильно я вас понял?
— О том и толкую... Только совсем чтоб без страху, не видел. Природа у нас такая, что мы со страхом. Все люди так делятся — у кого сколько страху. У кого полные штаны, как у Гаврилы нашего, или помене, как у Коли. А веселый так со страхом управится, что вроде и нет у него вовсе.
— Вроде как истребил.
— Вот.
— И веселому человеку жизнь сполна открывается, да?
— Так, парень.
— А остальные, что же, не живут?
— Почему — живут.
— Пресно как-то, с натугой, верно?
— Ну.
— Ефим Иваныч, — помолчав, спросил Ржагин: — А почему вы решили, что я мог бы стать веселым?
— Ты, парень, родился таким. Однако потерять можешь. Следи. О том и советую.
— Спасибо на добром слове. Ноя уже потерял. И ищу. И никак найти не могу. Парень я забаушный, и если буду живущим...
— Слышь? — Перелюба встрепенулся, привстал и ухом к морю — прислушался. — Никак наши идут?
— Да нет. Тихо, кажется.
— Они. К берегу правят. Ах, хомут тебе в кочан, ведь Коля от юбки просто так не отстанет.
Бухта и кусок моря, обрезанный остро выступающей скалой, были пусты. Тихо, только волна шуршала, да деревья на взлобке листьями шелестели, костер потрескивал, а Перелюба не только не сомневался, но уже встревожился. Иван в который раз подивился слуху его, тому, как он может издалека безошибочно признать голос именно своего двигателя.
Торопливо поднялись и по дуге залива вышли к тому месту, где, привязанный к торчащей жердине, хлюпал на мели подъездок.
И точно — справа из-за утеса показался бот.
Пашка расслабленно выглядывал из рубки. На носу, расставив ноги, напряженно стоял бригадир, за спиной его жался Гаврила Нилыч, на корме, как-то одиноко и брошенно, Лиза — в позе нагловато-вызывающей, уперев руки в боки, одетая в брюки и рубашку Ивана; она не бодрилась и не красовалась, скорее куталась в свою заученную развязность, и сама не очень веря, что жалковатая эта раскованность может от чего-нибудь ее уберечь.
Сцепившись взглядами, рыбаки теперь вместе, с двух сторон, помогали боту, как бы подтягивая его к берегу.
— Дует, вымя, — едва слышно произнес Перелюба. — Ладно бы, Бугульдейка, а то и Сарма. Из-за угла, коряга худая.
Бот раздавил носом мокрую гальку. Пашка сбросил трап, и на берег быстро сошли Лиза и Азиков.
— Где Евдокимыч?
— Там. У костра.
— Сбегать? — предложил Ржагин.
— Услышит, — сказал Перелюба. — Придет.
— Сыночка, — сказала Лиза. — За вещички не переживай. Верну. Похожу и верну. Дасть бог, свидимся, а нет, с кем-нибудь передам. Не серчай. Пахнут уж больно хорошо. Милый запах. И ты милый.
— Вы правы, — буркнул Ржагин. — Я просто прелесть.
Лиза резко притянула его к себе, ткнулась губами в волосы и отпустила.
— До скорого, мальчики!
Помахала Машке и Гавриле Нилычу, оставшимся на палубе, и, оскользаясь, взобралась на выгоревший плешивый холм и медленно, пошатываясь, направилась туда, где играла музыка и ветром вытягивало в струнку костровую надымь.
По берегу, крупно вышагивая, спешил Евдокимыч — с Лизой они разминулись.
Азиков, дождавшись старшего, выбрал посуше место и сел.
— Слушай сюда.
Озабочен, собран — хмель и игривость, и похотливую тягу, похоже, там еще, в море, сбросил, как рыбацкую куртку, когда ни к чему.
— Значит, раз: шторм.
— Да, Коля, — вздохнул Перелюба.
— Пашка косяк углядел — два. К Баргузину идет. В прошлом году, помните, Канин здесь же наткнулся. А, дедки? Что думаете? Повезет, план с горочкой.
— Рискованно, — сказал Евдокимыч.
— Дрожу весь, мужики, верите?
— Не прогадать бы.
— Но нам же, нам показался! Блазнит.
— Это судьба, товарищ главнокомандующий, — вставил Ржагин.
— Помолчи, улыба... Ну, дедки? Никто ж не сунется. Одни мы. Спокойно перекроем. А? Что мы, свободу теряем?
— Сети.
— Ляк с ними. Новые выпишем. Дырявые починим.
— Неделю вязать.
— Правильно. Если не повезет. А вдруг не закатает?
— Закатает, Коля. Под такой ветер и самим едва ли убежать.
— Против, что ли? Замудрели на старости лет?
— Не ершись.
— Вы ли, не узнаю? Бойцы у меня или свянь болотная?
— Взвесим, Коля.
— Да что тут взвешивать! Один пойду!
— Горишь, — покачал головой Перелюба. — Придется уважить. Ежели не промахнемся, то и раскатывать набитые все ж душе легче. Может, и оправдаем простой-то.
— А я о чем?
— Еще и попасть надо.
— Да что ты, там и Гаврила не промажет.
— Ребята как? — уже соглашаясь, поинтересовался Евдокимыч.
— Трусят, стервецы. Хочется и колется. Вашего слова ждут.
— Айда, Коля, — махнул рукой Перелюба. — Вези.
— От это по мне, — расцвел Николай. — Мировые вы у меня мужики, — и обернувшись, закричал: — Па‑а места‑ам!
Взошли по трапу.
Отчалили.
И запрыгали на частой волне навстречу набирающему силу ветру. Шли не в лоб, а немного вкось, еще и переваливаясь с боку на бок. Впереди, километрах в двух, ветер лохматил воду, гнал пенную рябь. Правил сам Азиков. Кроме Перелюбы, который безмятежно полеживал на корме, укрывшись от ветра, все остальные сгрудились возле рубки ближе к носу, напряженно вглядываясь в потемневшие отдаленные перекаты.
— Круто берет, — ворчал Евдокимыч. — Правее б.
— Чин чинарем, — не соглашался Пашка. — Если правее, то как раз ему в середку и врежешься.
— А так ждать придется.
— И подождем.
— Шустрый — подождем. Сети к приходу сомнет, и косяк твой — мимо.
— Коля учитывает, — сказал Гаврила Нилыч. — Дальше-то, по волне, тише пойдем, то и выйдет.
— Ни беса не видать, — вздохнул Евдокимыч, переживавший явно больше других.
Ржагин, вглядываясь в мутную воду, ждал — вот сейчас, сейчас, что-то блеснет, засверкает, и он увидит — как это, идет косяк? Расспрашивать в такую минуту не решался. Волнение и настороженность витали над палубой. Он понимал, что они рискуют. Но как-то вообще понимал, безотчетно, испытывал только это: интерес и острую, легкомысленную радость ожидания. Что-то будет, произойдет, скоро, что-то необычное и захватывающее, чего он никогда прежде не видел. Бригадир сбросил скорость и вышел из рубки. Сейчас же и Перелюба, услыхав, что двигатель без нагрузки засбоил, перебрался с кормы поближе к носу и, выглядывая, пристроился за спиной у Пашки.
Азиков похлопал Евдокимыча по плечу.
— Молись.
— Еще бы маленько, Коля.
— В самый раз. Через час подплывут, субчики.
— Многовато — час.
— Заметать и драпака. Только-только.
— Все равно ж накроет.
— Я и говорю, молись.
И Азиков ушел в рубку руководить заметом.
Вырабатывали сеть быстро, дружно, споро. Волна на глазах вспухала, упруго круглилась, наливаясь гневом. Ржагин с Гаврилой Нилычем помогали Евдокимычу и Пашке, бригадир, выравнивая бот, подстегивал, торопил. Перелюба тут же смастерил какое-то мудреное приспособление из планок, выложив их враспор и перевязав толстой веревкой, и, когда сеть ушла целиком, вклинил эту штуку между последним поплавком и подъездком. Иван понял, зачем: чтобы подъездок не разворачивало, не швыряло волной на сети, чтобы сам он не запутал их еще до того, как подплывут «субчики».