― Знаем всё об вашем положении, всё услышали,― сказал Павел Иванович Карлсону, когда увидел, что дверь за ним плотно затворилась. ― Ничего, ничего! Не робейте; всё будет поправлено. Все станем работать за вас и будем ваши слуги. Десять тысяч на всех ― и ничего больше.
― Будто? Но ведь я же ни в чём не виновен! ― вскрикнул Карлсон.
― Полноте! Кто теперь смотрит: виновен ― не виновен, посидите год-два, и мнение ваше о виновностях решительно изменится. Сомневался бы я в вашей невиновности, так запросил бы все тридцать.
«Эге, ― смекнул Карлсон. ― Надобно соглашаться!» И спросил:
― И я буду совершенно оправдан?
― Кругом! Ещё и вознагражденье получите за убытки.
― И за труд?..
― Десять тысяч. Тут уже всё вместе ― и нашим, и уездным, и генерал-губернаторским, и секретарю.
― Но позвольте, как же я могу? Мои все вещи, бумаги ― всё это теперь запечатано, под присмотром.
― Через час получите всё. По рукам, что ли?
Карлсон дал руку. Сердце его билось, и он не доверял, чтобы это было возможно.
― Пока прощайте! Поручил вам сказать наш общий приятель Ноздрёв, что главное дело ― спокойствие и присутствие духа.
«Гм! Ноздрёв единый из всего мира оказался дельным человеком. Кто бы мог подумать! ― подумал Карлсон. ― Вот это, понимаю, друг!»
Чичиков скрылся. Карлсон же, оставшись, всё ещё не доверял словам, но не прошло и часа после этого разговора, как была принесена его шкатулка: бумаги, деньги ― всё в наилучшем порядке. Чичиков сам явился в нумера Карлсона; выбранил поставленных часовых за то, что небдительно смотрели, потребовал ещё лишних солдат для усиленья присмотра, а сам отобрал все бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова, связал всё это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Карлсону, в виде необходимых ночных и спальных вещей, так что Карлсон вместе со своими департаментскими удостоверениями получил даже и всё тёплое, что нужно было для покрытия бренного его тела. Это скорое доставление обрадовало его несказанно. После этого Карлсон возымел сильную надежду, и уже начали ему вновь грезиться кое-какие приманки: домик на крыше, стройные ряды банок с вареньем на полках, корзины печенья в подполе. Деревня и тишина стали казаться бледней, город и шум ― опять ярче, ясней. О жизнь!
А между тем завязалось дело размера беспредельного в судах и палатах. Работали перья писцов, и, понюхивая табак, трудились казусные головы, любуясь, как художники, крючковатой строкой. Консультант повсюду стучал копытом, как скрытый маг, незримо ворочал всем механизмом; всех опутал решительно, прежде чем кто успел осмотреться. Путаница увеличилась. Чичиков превзошёл самого себя отважностью и дерзостью неслыханною. В это время на место прежнего письма Малыша очутилось совершенно другое. Прежнее, было подшитое к делу, запрятали куда-то так, что и потом не узнали, куда оно делось. Городничему дали знать, что почтмейстер пишет на него донос; жандармского чиновника уведомили, что секретно проживающий чиновник также пишет на него доносы; секретно проживавшего чиновника уверили, что есть ещё секретнейший чиновник, который на него доносит, ― и всех Павел Иванович привёл в такое положение, что к нему должны все были обратиться за советами. Произошла такая бестолковщина: донос сел верхом на доносе, и пошли открываться такие дела, которых и солнце не видало, и даже такие, которых и не было. Всё пошло в работу и в дело: и кто незаконнорожденный сын, и какого рода и звания у кого любовница, и чья жена за кем волочится, не говоря уж о пресловутой унтер-офицерской вдове. Скандалы, соблазны и всё прочее так замешалось и сплелось вместе с историей несчастного Карлсона, что никоим образом нельзя было понять, которое из этих дел было главнейшая чепуха: все казались равного достоинства. Когда стали наконец поступать бумаги от городничего к генерал-губернатору, тот ничего не мог понять. Весьма умный и расторопный чиновник, которому поручено было сделать экстракт, чуть не сошел с ума: никаким образом нельзя было поймать нити дела. В одной части губернии оказался голод, а чиновники, посланные раздать хлеб, как-то не так им распорядились, как следовало. В другой части губернии расшевелились раскольники. Кто-то сказал между ними, что народился антихрист, который и мёртвым не дает покоя, летая по всей губернии на манер демона. Каялись и грешили и ― под видом изловить антихриста ― укокошили неантихристов. В другом месте мужики взбунтовались против помещиков и капитан-исправников. Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает такое время, что мужики должны быть помещики и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, ― и целая волость, не размысля того, что слишком много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать. Нужно было прибегнуть к насильственным мерам.