— Нужно понять его мотив.
— Какой мотив мог быть у Карлсона? Он вообще был немотивирован.
— Мотив убийцы, — Председатель был непреклонен.
— Мы все любили Карлсона, — быстро сказала Гунилла.
— Да что ты говоришь? — Малыш посмотрел на неё. — Ты же сама рассказывала, что он подглядывал за тем, как ты мылась. И тогда ты чуть не столкнула его в воду.
— А ты ревновал. Вспомни, как ты разозлился, когда я разрешила ему намазать меня кремом от загара.
— Не торопитесь, — задумался Рыбак. — Карлсон воровал у меня сигары, хотя их у нас десять ящиков. Я же не говорю, что это веский мотив. Но вот то, что он не понимал, что кавендиш — не сорт табака, а способ обработки, меня бесило.
— Кстати, помните такие сигареты «Лихерос»? — перебил его Шкипер. — Помните, их ещё называли «Смерть под парусом», потому что там был изображён кораблик?
— А при чём тут Карлсон?
— При том, что он изрядно надоел мне со своими романами.
Председатель вздохнул и голос его помягчел.
— Он спорил со мной о табаке, а за это и убить недолго. Например, в восприятии многих Доминикана — сено, а Гондурас — горечь, а теперь это не так. Меж тем, Карлсон не понимал этого.
Они уселись под тентом и закурили. Карлсон лежал на палубе и смотрел в доски. Летучая рыба вылетела из воды и шлёпнулась ему на спину.
Все закурили.
Дни шли за днями, и все спотыкались об Карлсона, несмотря на то, что Рыбак вытащил из него гарпун и сразу же поймал макрель.
— Долго он будет тут лежать? — спросил Малыш.
— Сигары, между прочим, бывает, и сорок лет лежат. Конечно, может статься, что это будет тень вкуса. А вот в хумидоре может пролежать пятнадцать лет. Правда, встаёт вопрос о жучках. Карлсон полагал, что сигары нужно хранить в целлофане, чтобы уберечься от жучков. Это глупости: жучки прокусывают все, и целлофан от них не спасение. Голая сигара созревает быстрее, хотя в изоляции — богаче.
— Господа, нужно что-то делать, — озабоченно сказала Гунилла.
Председатель посмотрел на неё и сказал наставительно:
— Единственно, что может испортить великую сигару — плесень. Однако белую плесень не будем называть плесенью: она будто пыль на винных бутылках, а вот зеленая — ужасна. Белая же плесень — лишь кристаллизация масел в покровном листе.
— Великую сигару ничто не испортит, — согласился Шкипер.
— А вот у Карлсона как-то была пратагасина, которую на моих глазах он резал ножом и по кусочкам засовывал в трубку, — вспомнил Малыш. — Он был кощунник!
— А я вспомнил, как он курил на ветру «Опус Х», а это на морском ветру — деньги на ветер. Ну, куда это годится?
— Между прочим, у нас есть «Опус Х», — прервал обсуждение Председатель. — Шкипер, будьте любезны, откройте ящик номер семь.
И все закурили, сидя под тентом.
Океан был тих и безмятежен, как и полагалось Тихому океану. Ветра не было.
2022
Медный танк
Дождь лил месяц, а потом ещё семь дней, а затем ещё три.
Карлсоны не выходили из дому уже неделю. Они смотрели телевизор. Наконец, муж решил переставить машину: вот-вот, и река выйдет из берегов, а машина стоит на соседней улице, где парковка дешевле.
Когда он одевался, жена крикнула из комнаты:
— Они застрелили слона!
— Зачем? — уныло спросил Карлсон.
— Чтобы он не утонул, — мрачно ответила жена.
— Логично, — согласился Карлсон. Он знал, что ещё вчера эвакуировали зоопарк. Тех зверей, которые меньше кусались, разумеется. — Малыш, не скучай, я скоро.
Жена не ответила.
Он надел резиновые сапоги и плащ. На набережной не было никого, а река ему сразу не понравилась. В телевизоре она выглядела поспокойнее.
Он обогнул квартал и, спустившись ещё на две улицы, вышел на площадь, где уныло стоял русский танк. Танк был очень старый и помнил, наверное, ещё Сталина. Когда власть переменилась, его покрасили в розовый цвет. Потом танку вернули зелёную окраску, потом — он снова стал розовым. Его хотели демонтировать, владельцы всех кафе на площади были против — потому что русские — русскими, а туристы — туристами. Туристы любили фотографироваться на танке и пить пиво. Поэтому жители квартала дошли до магистрата и отстояли бронированного дракона на площади.
Молодёжь, правда, продолжала красить танк в разные цвета. Сейчас он был золотым, вернее просто жёлтым, с медным отливом.
Карлсону, впрочем, всё это было безразлично. Его волновала машина, за которую ещё не был выплачен кредит. Он, не снимая плаща, забрался внутрь и тронулся. Но проехать обратно уже было невозможно.