Одним словом, маньяк, если это маньяк, явно запер её не в котельной. Может, это отопительная система в подвале, а может, склад оборудования в больнице. Всё равно, как выбираться отсюда — непонятно.
Гунилла проползла вдоль стены, ощущая все неровности холодной поверхности. Даже если встать в полный рост, то всё равно достать до потолка невозможно. Дверь, видимо, так плотно притёрта к стене, что она не может найти место стыка, или находится за аппаратом, но снова приближаться к нему не хотелось. В фильмах спасение приходило сверху. Там внезапно открывался люк, и место заточения заливал свет, выжигая до рези глаза. Спускалась лестница, и люди спасали узника.
Наконец, она легла на спину и вытянулась. Сама не зная почему, она запела, вернее, забормотала. Это была песня без слов, которую пела над ней мать, что-то вроде колыбельной. Песня без слов, которая помогала успокоиться. Если маньяк слышит её, то будет думать, что сломить её не удалось. Мама давно умерла, а вот песня её ещё живёт. Впрочем, может, все умерли, и она в этом чёрном аду напрасно ждёт чего-то.
Аппарат в углу еле слышно пощёлкивал, шелестел чем-то. Можно броситься на него, начать крушить, вцепиться в провода зубами. Но это верная смерть, да и может, он залог её жизни. Вдруг он подаёт воздух в помещение, и только выдерни трубки, разбей стекло, — и она тут же умрёт от удушья.
Она пела всегда, на кухне, под звуки мытья посуды, пела, проснувшись, пела засыпая. Пение её всем нравилось, кроме, может, Эрвина, который предпочитал оперные тенора и басы.
Эрвин, это точно Эрвин. Накануне он был как-то непривычно ласков с ней, а потом приехал его скандинавский друг, швед, приехавший в Копенгаген по делам. А может, он был и датчанин — с обычной фамилией Карлсон. Карлсон тоже странно смотрел на неё. Не так, как обычно на неё смотрели мужчины. Сделал комплимент её шведскому имени, а потом продолжил разговор с хозяином о работе. В этом она ничего не понимала, хотя делала вид, что ей очень интересно. Когда они прощались, датчанин или швед снова долго смотрел на неё, оставшуюся сидеть в кресле, будто зная что-то об её будущей судьбе. Эрвин долго ходил по комнатам, курил, слушал что-то своё симфоническое по радио… А потом провал. И больше она не помнит ничего.
Может, она в доме этого скандинава? Но как её туда отвезли? Может, всё-таки подвал? Подвал, похожий на старый банковский сейф. Они отвезли её в банк и заперли в сейфе… Фу, какие глупости. Но за те полгода, что она тут жила, ей так и не удалось изучить весь дом. Впрочем, Эрвин был скрытен, как-то он очень рассердился, увидев, что она забралась в подвал. Там была вечно закрытая дверь, довольно новая, и она тогда про себя подумала «Совсем, как в доме Синей Бороды». Но никто не давал ей платок, который она могла уронить в лужу крови, увидав своих предшественниц. Ничего страшного — кроме блестевшей металлом двери. И запаха озона, разумеется.
Пение сделало своё дело: она заснула, вернее, провалилась в забытьё между реальностью и явью.
Проснувшись, Гунилла обнаружила, что ничего не изменилось. Всё тот же тусклый свет, странное сооружение в углу и те же запахи и звуки.
И тут она услышала шаги. Внезапно громкие, приближающиеся, будто стук судьбы.
В этот момент непонятный аппарат в углу щёлкнул громче обычного.
Сверху над ней раздался шум. И она напряглась, напружинилась и подобрала под себя хвост, ожидая разгадки.
16 августа 2022
Пещера
Когда раздались выстрелы, Карлсон сразу спрятался в пещеру. Даже здешняя сырость была синонимом безопасности.
Пещера всегда успокаивала его. Он быстро забрался в гамак и заставил себя читать Шпенглера. Карлсон всегда читал Шпенглера в момент волнения. Впрочем, в состоянии безмятежности он тоже его читал.
Перебирая листы «Заката Европы», будто чётки, он прислушался. Кажется, тихо. Но вдруг вдали грохнули ещё три выстрела. Поэтому Карлсон вздрогнул и чуть не порвал несколько страниц. Снаружи происходило что-то страшное, и не было сил выйти и выяснить — что.
Воцарилась тишина, и Карлсон снова долго слушал её. Потом он всё же вылез из пещеры и стал осматривать остров.
Вид привычной местности был ужасен. Вокруг лежали тела его знакомых, мёртвые страшные тела. Все были убиты. И Мумми-мама, и Мумми-папа, и Снифф, и фрекен Снорк — кровь запеклась на её глупой чёлке. Рядом с мёртвым Хемулем лежал гигантский кляссер с марками, изрешеченный дробью.