Впрочем, среди знакомых Малыша появилась новая актриса, и он учил её светской жизни, точь-в-точь как его учил Карлсон. Он помогал этой провинциалке, но не спал с ней, очень гордясь этим обстоятельством. Она же была обижена, и думала, что всё дело в том, что Малыш влюблён в Карлсона. Сам Малыш теперь охотно бы с ней расстался, если бы не боязнь, что кто-нибудь другой её подберёт.
Как-то Малыш вгляделся в портрет, и обнаружил в своём отображении улыбку самодовольства. Смотря на лицо безобразного человека, он понял, что портрет отразил тщеславное чувство бескорыстного покровительства.
Он и сам снялся в кино ― в роли привидения. Там он изображал безумца, спешащего к заветной картине с бутылкой кислоты. Нелепая фигура, в глупой шапке «петушок», которую в юности Малыша носили хулиганы и футбольные болельщики. Привидение давно умершего вандала было обречено раз за разом повторять этот путь по ночной анфиладе и замирать у отреставрированного шедевра. Фильм хвалили, а игру Малыша называли гениальной. Он только загадочно улыбался в ответ: никто не понимал, что Малыш вовсе не играл, а был собой, ведь на сцене всё реальнее, чем в жизни.
Одна журналистка, делая интервью с Малышом, спросила, знает ли он, что безумец-вандал вовсе ещё не умер. Малыш меланхолически ответил:
― Лучше бы он умер, ведь правда? ― и заглянул ей в глаза. Молодой женщине вдруг показалось, что её с размаху посадили в ванну со льдом. Был такой случай в её биографии (алкогольное приключение, голые знаменитости, загородная баня), но тут неожиданность и обволакивающий холод были страшнее. Как под гипнозом она промямлила что-то утвердительное, зло должно быть наказано, добро оно ― с кулаками.
Наконец его нашёл вернувшийся из Америки Василий. Он ничего не понимал в здешней жизни, но ещё больше изумился внешнему виду Малыша. Ночью они пришли в комнату с лепниной. Их никто не видел: старуха-соседка спала, как убитая, давно не в силах различать сны и явь, прочие были на дачах. Малыш отдёрнул занавеску, и показал ему изображение на мониторах. Там уже было полно битых пикселей, через один из них прошла радужная полоса, но изображение было вполне узнаваемо. Фотограф понял всё не сразу, и продолжал ещё понимать минуты две или три, пока Малыш душил его гардинным шнуром. Доделав первую часть своей работы, он достал из шкафа несколько толстых мешков, и потащил тело фотографа в ванную.
…Когда Малыш вернулся с набережной, он ещё раз бросил взгляд на свой портрет. Теперь изображение совсем испортилось, руки старика залило красным, и этот цвет отвратительно мерцал в рассветном освещении. На макушке лысой головы появилось бордовое пятно, похожее на колпак палача или петуший гребень.
Прошло ещё несколько лет.
Малыш замкнулся в пространстве своей комнаты, и понемногу его перестали приглашать на выставки и презентации. Он ловил себя на том, что часто говорит с портретом, то упрекая его, то жалуясь. Как-то они поспорили, и Малыш перешёл на крик.
― В реальном мире грешники не наказываются, праведники не вознаграждаются, ― вопил он. ― Сильному сопутствует успех, слабого постигает неудача. Вот и всё. Всё! Всё!
В этот момент Малыш схватил со стола японский кухонный нож. Последнее, что он почувствовал ― то, как волшебная сила электричества входит в него.
Его нашли через два месяца. Когда взломали дверь, то никого из людей в форме и штатском не удивил вид трупа.
Они не такое видали в старых петербургских квартирах.
23 сентября 2022
Колхозный волк
Проводник в тамбуре не закричал, а запел несколько оперным голосом:
― Станция «Партизанская»! Стоянка три минуты!
Подхватив рюкзак и повесив на плечо ружьё в чехле, Карлсон вышел из вагона. Была декабрьская ночь ― тихая, светлая и вовсе не холодная. Снег только что перестал падать. Маленькая, еле освещённая станция казалась неживой. Карлсон тревожно оглянулся по сторонам и, наконец, с радостью увидел давно знакомую фигуру Лександра Григорича, всегда выезжавшего за ним накануне охоты. В своём обычном чёрном ватнике, в армейской ушанке, Лександр Григорич стоял посреди платформы, широко расставив ноги, и глядел на освещённые окна вагонов. Карлсон окликнул его.
― А! Здорово! ― закричал Лександр Григорич и добавил что-то смешное по-белорусски. Карлсон подумал, что иностранцу ясно, что все эти русские языки отчего-то смешны самим местным жителям, что называют себя то русскими, то белорусами, то украинцами, а вот на его шведское ухо их шутки над языками соплеменников всё равно остаются несмешными. Тут нужно было бы ввернуть остроту про спор славян между собою, но Карлсон проглотил её, как зимние сопли.