Командир взвода Варрава натянул красные революционные шаровары и вышел из избы, пнув спящего часового.
На всякий случай он поглаживал кобуру, с опаской понимая, что внутри неё ― пустота. Наган запутался где-то в простынях попадьи. Было глупо пасть геройской смертью, когда вот-вот случится последний решительный бой и враг будет выбит из Крыма. Но что-то ему подсказывало, что в этих пато-паташонах опасности не было.
Ему под нос сунули два мандата. В бумагу толстого, по всему виду, заворачивали сало, она была мята и прозрачна от пятен. Тощий достал свой гладкий и строгий документ из-под жёлтого прозрачного целлулоида планшетки.
― А это что? ― хмуро ткнул пальцем Варрава в мешок.
― Пропеллер, ― отвечали ему.
Нечем было крыть командиру взвода Варраве это непонятное слово. Он велел пришельцам иди в крайнюю мазанку и готовиться к их непонятному, но обращённому на пользу революции делу. Всё же он незаметно мигнул смышлёному татарину, что стоит приглядывать за пришельцами.
Вернувшийся под вечер татарин рассказал, что толстый разломал ограду у церкви и из своих трубок вместе с худым сделал большую клетку. Сверху они приделали длинную доску и крутят её мотором. И, наконец, всё это ужасно противно пахнет керосином.
Варрава сходил посмотреть ― он, видавший на войне многое, смекнул, что это не аэроплан.
На прямой вопрос толстяк поднял палец вверх и сказал важно:
― Автожир!
«По тебе и видно», ― подумал про себя Варрава и только покачал головой.
Худой меж тем баловался с каким-то ящиком, вращая ручку, будто шарманщик.
― Мы, ― сказал худой не менее важно, ― полетим над Перекопом и заснимем позиции белых с помощью кинематографического аппарата.
― За это нам обещали орден дать, ― добавил толстый.
«Ну и глупости, ― подумал про себя Варрава. ― Орден. Мне вот тоже хотели орден дать, а я штаны попросил. Потому что со времени проклятого царизма у меня новых штанов не было. А орденами пусть офицеры балуются». Вслух он, правда, ничего не сказал.
На следующий день он увидел цирковое представление ― худой сидел с толстым в клетке, которая ездила по улицам, распугивая кур. Вращался странный механизм, стоял шум, орали мальчишки, а бабы прятали бельё, развешанное для сушки.
Наконец, к общему изумлению, они поднялись в воздух и, повисев немного, свалились в стог сена.
На третий день они пришли к Варраве сами.
Вид их был победен, хотя гимнастёрки изорваны донельзя от частых падений.
― Мы полетим завтра на рассвете, ― сказал толстый гордо.
Они сели за стол. Доски стола были пригнаны плохо, и у худого тут же застрял палец в щели, и он не стал его вынимать.
― А вы идейные? ― спросил Варрава осторожно. Комиссар Натансон учил его, что незнакомых людей нужно расспрашивать медленно, не выказывая неприязни.
― Вы, Варрава, верно, думаете, что нам денег дадут? Что мы за деньги? ― переспросил его худой. ― Так вы успокойтесь. Не дадут.
― Деньги вообще скоро отменят, ― рассудительно сказал Варрава.
― Может, и отменят, ― согласился толстый. ― Да только ведь деньги ― это не резаная бумага, а память. Взял ты, Варрава, у комэска-2 новое седло, а он это запомнил, а потом пришёл к тебе за пулемётом.
― Нет у меня пулемёта. Да и не дам я ему пулемёта, хоть он дерись. Я пулемёт на цепке от паникадила держать буду.
― Ну, ― продолжил толстый, ― Не хочешь про пулемёт, так вот, к примеру, взял ты золота в банке, а потом…
Варраву бросило в жар ― эти люди откуда-то знали, что в тринадцатом году он с Мишей и Яшей вошёл в банк и взял золота на тридцать тысяч. Правая рука сама упала вниз, к поясу, но он опять был не готов ― теперь не то что нагана, но и самой кобуры там не было.
―…так вот, дорогой Варрава, вы берёте золота, на некоторые большие деньги, и поэтому начинаете служить Революции, потому что красные вам это простят, а белые ― нет. Вам памятливое мироздание одно, а вы ему другое. «Деньги ― товар ― деньги-штрих», стало быть.
Варрава знал одного Штриха. Тот был налётчик покруче многих, но Варрава не стал проверять своё знание.
― Это ты про бога, что ли?
― Не про бога, а про закон. Всё построено на памяти мироздания. Взял в этом банке ссуду, так тебе напомнят, не было б у мироздания памяти, так и закону человеческого не было. Хочешь, я тебе будущее нагадаю?
― А ручку тебе позолотить не нужно?