Музыкант схватился за бокал и невольно отвернулся. Обстановка, весь интерьер этого так называемого монастыря напомнили ему общежитие в студенческом городке Ракжанарана.
Музыкант залпом опустошил бокал и проглотил кусок мяса. Вертевший хозяйством у его лица мужчина тотчас добавил вина, а вместо мяса взял и убрал тарелку вовсе. В тревожащей тишине, под взглядами двух сотен странных неживых лиц, снова прозвучало:
— Пейте скорее.
Музыкант прищурился. Что-то во всем этом ему не нравилось, или не так — все это ему не нравилось! Для чего его спаивают? Хотят устроить какую-нибудь варварскую оргию? И какую ему приготовили роль? В монастыре ведь одни мужчины, добром дело не кончится!
Но все же он выпил и второй бокал. Потому что стоит выпить один — и невозможно не выпить второй. Еще меньше шансов не притронуться к третьему.
— Пейте!
Музыкант послушно выпил и третий и мутящимся взглядом уставился в совиные глаза этих, прости господи, монахов, а те смотрели на него как на пустое место.
— Пейте!
Налили третью. Эге! Третья-то уже была… Четвертая? Нет, нет, это будет…
— Пейте!
Точно, это шестая. Ага, он сейчас сказал еще раз, пока я думал — значит, седьмая? Ведь после шести идет семь — или?
Когда его тащили под руки по красным велюровым коридорам, ему казалось, что он выпил вина в два раза больше собственного веса.
А в голове одна лишь мысль: если ночью принесут в жертву тому, чему эти «студенты» тут поклоняются — больше я в монастыри ни ногой!
В двери кельи втащили не сразу — спутавшиеся ноги цеплялись за косяки. Наконец, устав приводить в порядок это беспорядочно изворачивающееся пьяное тело, монахи подняли его на руки и зашвырнули внутрь. А там, упав на кровать, музыкант едва не протрезвел. Кровать мягкая! Черт возьми! Мягкая! С шерстяным одеялом! С подушкой! Ни в одном даришанском монастыре он не видел ни мягких перин, ни подушек. Там и окон-то толком не было! Положили деревяшку — и спи себе. Вместо подушки, если уж совсем неженка, можно использовать руки. А в других сектах и деревяшек-то нет. Иногда, бывает, впихнут в какую-то пещеру, где четыре голые стены и решетки на окнах — и спи себе как хочешь, хоть змеей сворачивайся.
Музыкант мечтательно улыбнулся — и мир вдруг пропал.
А мгновение спустя музыкант почувствовал, что земля под ним движется. Впрочем, нет, точнее говоря — он движется по земле. Спиной. То есть — его волокут по земле, держа за ногу. Что-то это напоминает…
Он открыл глаза и увидел ползущий сквозь тьму каменный потолок. Возле потолка раскачивалась безволосая голова в пошло облегающем капюшоне. Обладатель этой головы и тащил музыканта по сумрачному коридору. Позади — еще две фигуры. Когда на них упал случайный свет факела показалось, что это близнецы.
На дороге попался камень. Сначала он ударил музыканта в зад, пробежался деловито по спине, а потом с силой стукнул в затылок. Музыкант охнул так печально и жалобно, что тащивший соизволил обратить на него внимание. Глянул так презрительно, будто плюнул.
Все-таки — жертвоприношение, подумал музыкант. Небось, больно будет…
А сам сказал:
— Куда вы меня тащите, петушары кривоносые?
Тащивший посмотрел на него медленно и сказал:
— Ш.
Второй добавил:
— Шшш.
Третий закончил:
— Шшшшш.
— Да отпустите вы меня, сам ходить… — опять попался камень, чуть не сломал и без того покалеченный зад. — Еще в пятнадцать лет ходить научился. Никто лучше меня ходить не умеет. Ой! — новый камень.
— Ш.
— Шшш.
— Шшшшш.
— Сейчас вырвет, — между делом заметил музыкант. — Только не шикайте, понял уже.
Его втащили в сырую келью и усадили сонного на стул, а он, не владея своим телом, стал заваливаться как-то сразу и набок, и вперед, как тряпка. Тогда один из близнецов грубо схватил его под мышки, выровнял тело и залепил две такие эпические затрещины, что музыкант тотчас почувствовал и руки, и ноги, и что все у него болит. За красным экраном из плотной ткани горела свеча, отчего стены казались покрытыми кровью.
В комнату сквозь узкую черную дверь с каким-то гербом вошли трое. Первый уселся на стул, двое других стали за его спиной в красной темноте. Севший сощурился, рассматривая своего пленника. А пленник рассматривал его, правда, без особого интереса. И хотя музыканта больше интересовал вопрос — страдало бы его тело сильнее, если бы по нему протоптался табун лошадей, — все же он разглядел на лице этого, очевидно, главного из своих похитителей клочки бороды. Они торчали из его лица хаотично, без какого бы то ни было порядка, как сорняки на поле. Будто клееная борода актера, которому налепил ее слепой гример. Губы под этой бородой прятались жирные, а глазки наверху, наоборот, были крошечными, как бойницы.