— Да вы же музыкант! — угадал боров. — Музыкант, которого нам обещали!
Голос борова был мужским, но таким нежным, что музыкант принял его сначала за женский.
— Более или менее, — подтвердил Сардан.
— Почему драка и все живы? — с презрительной ухмылкой спросил шварзяк с трубкой. — Что случилось?
— Да вот, пришел какой-то, — начал было самый первый, с саблей и на коне, но тот, с трубкой, тотчас прервал, устав от этой речи с первых же слов:
— Почему не зарубил?
— Не успел, ваше превосходство!
— В следующий раз тебя старуха за шерсть с коня стащит — тоже не успеешь⁈
— Старуху — успею, ваше превосходство!
— Вот и смотри мне.
Боров объехал толпу и приблизился к музыканту. Похоже, беседы шварзяков его мало увлекали и не особенно касались.
— Мы ждали вас еще неделю назад на западе, — сказал боров.
— Возможно, моего предшественника порубили где-нибудь в пути, — мрачно заметил Сардан.
— Возможно, — легкомысленно согласился боров. — Мы, как вы, вероятно, узнали, принц Ямар, наследник трона Рагишаты. Не сомневайтесь, мы найдем применение вашим талантам в нашем небольшом отряде.
Сардан, конечно же, не узнал. Он и подумать не мог, что принц соседнего государства и жених пропавшей принцессы Янталы Шрины окажется натуральной свиньей, даром что в золотых доспехах да на белом коне с золотой гривой. И почему вообще принц королевства Рагишата оказался где-то в глубинах ханасама Матараджан, среди гор и лесов, у забытого всеми замка, забытого еще тогда, когда он не представлял из себя обожженные руины? Сардан слышал о строгих нравах и порядках среди знати Рагишаты, поэтому так удивился он, обнаружив наследника трона далеко от собственного дворца в компании, если уж говорить откровенно, настоящих разбойников. Что это — порыв благородной души, побудивший жениха броситься на поиски пропавшей невесты, или каприз великосветского повесы, пресытившегося менее рискованными развлечениями? Или что-то третье?
— Скажите, принц, что здесь случилось? — спросил Сардан.
Свинья самодовольно улыбнулась.
— Ах, мы можем вам рассказать то, что видели своими глазами. Половину ночи мы мчались по огненному следу сквозь вон те леса, — он показал пальцем на лесные массивы на западе деревни. — Загнали коней почти до смерти, а когда выскочили наконец на поля у деревни, все уже залито было огнем. О, это было занимательное и страшное зрелище, господин музыкант! Чудовище горело в огне собственной ненависти. Размерами оно было едва ли не больше самого замка, и с какой злобой поливало оно струями пламени его стены! Мы ввязались было в драку, стали осыпать чудище стрелами; оно перепугалось, плюнуло в нас со страху огнем и тотчас сбежало. Так что, можно сказать, погром мы, в какой-то степени, предотвратили.
Сардан взглянул на черные руины замка, откуда шварзяки на заднем дворе выносили уцелевшее добро и складывали на свои телеги. Ашаяти горящими глазами смотрела на то, как волки грузили в повозки золотые тарелки и подсвечники.
— Да, к счастью, что-то уцелело, — двусмысленно заметил музыкант. — И все же, как выглядело существо?
— Пламя, господин музыкант. Чистое пламя. Представьте себе облако, — он показал на небо, — но только из огня.
Сардан задумался и принялся в спешке перебирать в уме всех известных ему духов огня. Он уже проделывал это несколько раз после недавнего разговора в подвалах монастыря, но ни к какому конкретному выводу до сих пор не пришел. Духов огня было немало, некоторые из них в чем-то походили на то, что кое-как описал принц, но в чем-то и отличались. К примеру, в одном из старинных свитков упоминался объятый пламенем дух на четырех ногах. Но тот ходил по земле и размером был не значительно больше человека. Есть еще «горячий кизяк» — гигантская лепешка, ползающая по полям и лесам, которая оставляет за собой обуглившуюся землю, Сардан даже видел такую много лет назад. А еще писали о «пламенном ягуаре», «белом ветре», «мертвом синельнике», «чертовых крапинах», «горящей вонючке», «бартшахе каком-то там»… Огненных духов и впрямь было много, но ни один не подходил под описание прям вот так чтобы идеально.
— Много людей погибло? — спросил Сардан, осматривая оплавившиеся камни.
— Все! Впрочем, двое… Бедный князь Василий Безудержный, которого чудовище сорвало с балкона, когда мы выскочили из леса, и его родной брат Гавриил… как там его, Утонченный, что-то…
— Благоразумный, — подсказал стоявший рядом шварзяк.
— Точно-точно, Благоразумный.
Народ наградил князей другими прозвищами. Князя Василия называли Вяленьким, по причинам более-менее очевидным, а брата его, Гавриила Благоразумного, — Козявочником.