— Князь Гавриил выбежал из горящего замка нам навстречу, — продолжал принц. — Чудище его не заметило, но, сделав очередной обход кругом башен, уселось передохнуть аккурат в том месте, где расположился этот замечательный, благороднейший человек.
— Оно его раздавило?
— В пыль.
— И больше никто не пострадал?
— Как же⁈ А деревня? Осиротевшие, обездоленные, мы сказали бы и вовсе — обезглавленные крестьяне, что остались без своих господ и защитников⁈ Это, скажем мы вам, господин музыкант, куда хуже, чем погибнуть святым человеком от злобной нечистой силы. Это как, скажем, потерять голову насовсем. Тело есть, руки есть, а голова — все, пропала. А без головы, господин музыкант — жить больно, мы так представляем. Конечно, осталась у князя Василия дочка, девчонка, девица, — принц произнес последние три слова так, будто плевался, — да по женским кровям власть, слава богам, в Матараджане не передается, по крайней мере, когда вопрос касается князей и мелкого дворянства. Потому мы уже отправили двух гонцов в вашу столицу, Хандым, чтоб прислали нового князя или, как там, кажется, говорят, — марачи. Так что, господин музыкант, недолго крестьянам горевать! Приедет уже скоро новый господин — и тогда весело примутся они строить новый замок и заживут, как прежде, жизнь наладится!
Ашаяти сплюнула, да так внезапно, что принц на коне еле успел отскочить.
— И что вы теперь будете делать? — спросил Сардан.
— Как говорит капитан Одджи, — он кивнул на шварзяка с трубкой, командовавшего грабежом сожженного замка, — собираемся и через полчаса выступаем в погоню. Чудовище отступило на запад или юго-запад, вон, верхушки опалены. Будем преследовать.
Сардан посмотрел на лес. И правда, некоторые деревья были сожжены у самых верхушек. Удивительно, что они не вспыхнули, что огонь не перебросился на соседние ветки, а как бы выжег ровный, очень удобный для преследования след. Странный огонь.
— Очень хорошо, что вы теперь с нами. Нам пригодится любая помощь, — сказал принц и надменно улыбнулся откуда-то с вершины, с коня.
— Ага, — печально подтвердил Сардан.
Желания присоединиться к разбойничьему отряду шварзяков он в себе так и не обнаружил. Музыканты, в большинстве своем, путешествовали в одиночку, иногда, в крайних случаях, набирали в помощь проверенных телохранителей из артели наемников, да и то — одного-двух. Чаще всего просто как проводников. Музыканты ценили свободу и тишину. Свободу, которая совершенно невообразима в военном или, по меньшей мере, полувоенном порядке, где все подчинено от начала и до конца одному человеку — командиру, и где простые солдаты — это больше не люди, а скот, рабски повинующийся своему пастуху и идущий на убой, когда придет время.
Полный мрачных мыслей, Сардан повернулся к Ашаяти. Та по-прежнему не убрала мечи, но выглядела сейчас не так воинственно, хотя бы пока не смотрела на шварзяков. Широко раскрытыми глазами искала она блеск золота в повозках, облизывалась сладострастно, томно вздыхала. А потом мимоходом взглянула на разоренную деревню и замерла, поскучнела опять. Несколько секунд глядела она на сожженные дворы, на потрепанных крестьян в руинах и пыталась понять, что так привлекло ее внимание, почему где-то в глубине души она чувствует стыд за свои желания. В конце концов, при чем тут золото? Деревню сожгло чудище!.. Ашаяти стиснула зубы и снова взглянула на повозки с награбленным. Сияние как будто померкло.
— Да уж, дело принимает безрадостный оборот, — уныло сказал Сардан. — Возвращайся в Веренгорд и обратись в артель музыкантов, я дам тебе значок, по которому тебе выплатят…
Ашаяти не стала дослушивать, нахмурилась и пнула музыканта ногой в колено. Тот охнул, согнулся, отскочил. Шварзяки позади насторожились.
— Больно? — спросила Ашаяти.
— Как будто кабан наступил!
— Еще дать?
— Зачем?
— Ты мне должен сундук золота, а не значки из какой-то артели! — сказала Ашаяти. — Пока мне не дадут в руки моего сундука, я буду идти у тебя за спиной, выставив перед собой эти два меча. И колено.
Она посмотрела на волков и добавила:
— Когда эти собаки тебя зарежут на куски — сундука мне не видать, уж как пить дать.
Сардан улыбнулся и ничего не ответил.
— Поэтому ночью, когда шварзяки уснут, я перережу их всех до единого, — шепотом сказала Ашаяти.
— Что⁈
— Ничего, потише разговаривай.
После долгого спора, который опять едва не обернулся дракой, Одджи соизволил выделить музыканту и его спутнице двух доходных кляч, сил которых хватало только отбиваться хвостами от мошкары. И это при том, что по прикидкам Сардана лошадей в отряде было почти в два раза больше, чем людей.