— Принц, от кого ваши шварзяки защищают сейчас этих крестьян?
— Вы спорите ради спора, господин музыкант.
— Мне просто интересно, кто именно тот враг, ради которого эти нищие ободранные крестьяне вынуждены кормить шварзяков с золотыми лампасами.
Принц был уже порядочно раздражен разговором.
— Войско неприятеля, само собой, — ответил он.
— Вот оно как… Что это за войско такое? Может быть, какие-нибудь отряды шварзяков в Ниме или Ооюте, которые точно так же рыщут по деревням и оправдывают свои грабежи тем, что в любой момент границу могут пересечь шварзяки Матараджана или вот Рагишаты. Любопытная связь, вам не кажется, принц? Ведь не будь за горами и болотами никакого войска, не разорять вашим шварзякам этих убогих селян, а не будь ваших шварзяков, чем бы кормились разбойники Нимы, Ооюта и Нараджакского ханасама? Как же это называется? Обоюдовыгодное сотрудничество, кажется… Жаль только, выгодное оно лишь тем, кто зарабатывает на жизнь убийством и разрушением, но не хорошим людям…
— Что-то мы совсем перестали вас понимать, господин музыкант. Почему вы так вступаетесь за этих жалких крестьян? Безграмотных, полудиких, которых и людьми-то можно назвать с некоторыми исключениями из определений. За людей, которые и существуют-то для того, чтобы обеспечивать низкие потребности людей высших каст. Ведь не станете же вы горевать по курице, которую рубят в суп?
— Принц, вы не слышали старую легенду о сыне дхара и нищем ребенке, которых поменяли местами недоброжелательные придворные? Отпрыск дхара вырос жалким крестьянином, как вы сказали, а подменыш из семьи бедняков стал принцем… Вы же помните, как все закончилось? Безграмотный сын дхара, выросший в деревне, не знавший о своем происхождении, не выдержал тягот угнетения, поднял крестьянское восстание и сжег дворец собственного отца…
У принца затряслись губы от возмущения. Он хотел что-то сказать, но не мог собраться с мыслями. Одджи презрительно кривился.
— Мелкий горностай может украсть добычу у тигра, когда тот спит. Но рано или поздно тигр проснется, — сказал Сардан.
После этого он взял поводья лошади Ашаяти и неторопливо поехал дальше. Принц пожал плечами и тотчас забыл обо всем, а капитан Одджи, щуря единственный глаз и обсасывая трубку, долго провожал взглядом двух удаляющихся всадников, пока они не скрылись за холмом.
Когда шварзяки остались позади, Сардан посмотрел на свою спутницу. Ее прекрасные глаза неопределенного зеленого оттенка полны были чернотой, непроглядным мраком абсолютной ненависти, такой ненависти, которую не способна остановить даже смерть. Ненависти, в которой не было зла.
— Напомни мне добавить к пятидесяти волчьим шкурам бочку сала и свинины, — попросила Ашаяти.
— Ненавидишь их? — спросил Сардан, отвернувшись.
Она молчала несколько секунд.
— Когда все решится — я убью их всех до единого, — наконец сказала Ашаяти.
Минут десять ехали в удушающей тишине. Глухо топали по каменистой дороге копыта, жужжали какие-то насекомые. Ашаяти напряженно, с силой мяла в руках поводья и смотрела с устрашающей сосредоточенностью на затылок своей лошади, но ничего не видела. Она как будто и не моргнула ни разу за эти десять минут.
— Много лет назад в нашу деревню вошел большой отряд поганых шварзяков и какие-то войска, — вдруг сказала она. — Объявили, что намечается война и они идут к границе Матараджана. Шварзяки ходили по домам и забирали на «нужды армии» все, что находили. Они унесли все зерно, заготовленные травы, овощи, мясо. Они увели всех коров, свиней, утащили всех кроликов и коз… Забрали одеяла. Через неделю пришли другие, и отобрали то, что не поместилось в телеги первых. Потом, кажется, были и третьи… Я мало помню, мне не было тогда и десяти. Может, семь-восемь… Даже не знаю. Короче говоря, на всю деревню осталось два петуха и ни одной курицы. Мужчины как-то пытались сопротивляться, но лишь до тех пор, пока двоих из них не подвесили за руки на площади и не выпороли плетками до полусмерти. Нас называли предателями… — Ашаяти запнулась. — Как раз начиналась зима, а в погребах было пусто. Я помню, как люди ходили в лес, искали ягоды, какие-то листья, травы. Что-нибудь. Но ничего уже не было, шел снег. От непонятных зимних растений, которые мы раньше не ели, у людей сводило желудки. Мы пытались ловить в реке рыбу, но река наша была давно пуста. Копали червей. Ходили в соседние села с просьбами о помощи, но и там повсюду прошли войска. Потом, точно помню, отправились делегацией в город, но в Веренгорде согласились выдать еду лишь если за нее будет заплачено деньгами. Всех наших денег хватило мешка на три или даже два хлеба. Но пока их везли из Веренгорда, на телегу напали голодающие из соседних горных селений. Оставалось или умереть, или податься в разбойники. Четыре села, вместе с нашим, вымерли почти подчистую. Выживших можно было пальцами пересчитать. Я как-то выжила. Одна в мертвой деревне. Я пошла в Веренгорд и выбрала второй вариант…