Момот быстро шагает впереди, подсвечивая себе под ноги фонариком, я же еле поспеваю за ним по темным коридорам. Один раз спотыкаюсь и падаю, но он не останавливается, не ослабляет хватку – тащит за собой по полу. Шиплю от боли и кое-как поднимаюсь на ноги. Момот даже не оборачивается. Он словно машина – записана программа: «Привести куда велено», – и все остальное его не волнует. Чертов садист.
На лестнице приходится совсем тяжело: Момот шагает через две ступеньки, уже бегу, но стараюсь не отставать. От меня уже мало что зависит, но на собственную казнь я намерена прийти своими ногами – пусть считают это моей последней волей.
Дневной свет бьет по глазам.
Солнце уже высоко, по небу плывут редкие облака – безветрие. Глина под ногами снова сухая и потрескавшаяся – один день, а следов недавнего дождя как не бывало.
Боль в руке, сдавленной Момотом, невыносимая, поэтому и пялюсь то в небо, то под ноги, чтобы отвлечься. Не выходит.
Конвоир сволакивает меня с крыльца, тащит вперед, не ослабляя хватку. А впереди… Нас уже ждут.
Жители Птицефермы образовали собой живой круг во дворе. Когда мы приближаемся, они расступаются, пропуская, и я вижу Главу. Филин стоит в центре круга, заложив руки за спину, широко расставив ноги и приподняв подбородок – эдакий агрессивный вариант позы «вольно». Этот человек пришел сюда карать, и ему очень нравится его роль.
Впрочем, как и Момоту. Которому, как оказалось, тоже не чужда театральность: он с силой вталкивает меня в центр круга и отступает к остальным, а я падаю в прямом смысле к ногам Главы.
Кожа на моей руке пульсирует и наливается синевой, а приток крови вызывает новую порцию боли. Морщусь и поднимаюсь на ноги. Накрываю ладонью одной руки больное место на второй.
Смотрю в серую глину под ногами. Не хочу видеть Филина, не испытываю желания рассматривать собравшихся. И так знаю, что увижу на их лицах: у большинства – равнодушие, у других – облегчение от того, что это не они стоят сейчас в круге. Полагаю, у одного-двух на лицах все же будет написана жалость. Но ее я не хочу видеть больше всего.
Молчание гробовое, тишина почти полная. Мне даже кажется, что слышу дыхание стоящих вокруг людей.
Поэтому вздрагиваю от неожиданности, когда Филин вдруг громко хлопает в ладоши за моей спиной.
– Что ж, раз все в сборе, начинаем! – объявляет и подходит ближе. Не оборачиваюсь. – Гагара, тебе есть что сказать нам касательно того, что произошло вчера? – Тяжелая ладонь ложится на мое обнаженное из-за тонких бретелей сарафана плечо.
Прикосновение шершавой горячей руки настолько неприятно, что меня едва не передергивает.
Он хочет слез, оправданий, мольбы.
– Я уже все сказала, – отвечаю мрачно и коротко.
Пошел он.
– Лгать нехорошо.
Непроизвольно дергаюсь, потому что последнее слово Филин ласково произносит мне на ухо. Чувствую спиной жар его тела – теперь он стоит слишком близко.
– За ложь ты будешь наказана.
Еле пересиливаю себя, чтобы остаться на месте. Играть в догонялки и бегать от Главы – глупо: из круга меня все равно не выпустят.
– Сначала за ложь, потом за убийство? – спрашиваю сухо. Чувствую, как трескаются от жажды губы, во рту появляется металлический привкус крови.
– Обвинение в убийстве снято. И если бы ты вчера честно рассказала, где и с кем была, его бы вообще не последовало.
Это шутка?
Резко оборачиваюсь к Главе, вынуждая его убрать ладонь с моего плеча и даже отступить. У него серьезное лицо, а в глазах – досада. Он был бы рад повесить меня сегодня, однако что-то произошло и помешало его планам.
Неужели Олуша решилась?
Ищу ее взглядом, но не нахожу. Видимо, спряталась за спинами остальных. Не ожидала, что она осмелится, если струсила вчера…
– …Пересмешник рассказал нам правду. – Голос Филина холодным ветром врывается в поток моих мыслей, и я лишь каким-то чудом успеваю прикусить язык, прежде чем с него сорвалось бы удивленное: «Кто?!» – Твое желание скрыть от Пингвина то, что ты проводишь время с кем-то другим, похвально. Но законами Птицефермы это не возбраняется. Ни к чему жертвы… Пересмешник, подойди, – заговаривает Глава громче. – Повтори перед всеми то, что сказал мне.
Наверное, я слишком долго просидела в душной комнате, без еды и воды, потому как соображаю очень медленно. В голове полнейший вакуум. В каком-то коматозе смотрю на выходящего в круг новенького и почему-то думаю о том, что не зря подозревала – длины его волос хватит, чтобы собрать их в короткий хвост; именно это он сегодня и сделал.
Пялюсь на Пересмешника во все глаза, но он удостаивает меня лишь беглым взглядом, поворачивается к зрителям.