Зал притих. Актеры на сцене согласно забыли свои роли, ожидая развязки трагедии.
Андрас обвел взглядом напряженно ожидающее общество и, чуть снижая голос, многозначительно произнес:
— Марго, заканчивай свои выступления, пока не поздно, — ни на что не намекая, послал по рогам искры адских огней демон.
Но я уже впала в скандальное настроение.
— Да ты еще настоящего выступления даже не видел, — прошипела я, споро подхватывая полы своего длинного, естественно алого платья, и без помощи лестницы взбираясь на помост сцены- Сейчас все будет.
— Мартагрита! — рыкнул шеф.
Но я уже спотыкалась на крутых ступеньках узкой винтовой лестницы, позволяющей вбежать на импровизированный балкончик- Так, пошел вон, — буркнула я на опешившего усатого альта, отпихивая его бедром в сторону, — Итак? Чего затихли? Музыку.
В оркестровой яме несмело вступили скрипки.
— Да что-б тебя! — рявкнул Сатана, одним прыжком забираясь на сцену и толкая оторопелого поэта в картонные кусты- Свали. Марго, спускайся и поговорим.
— Чего это? — хмыкнула я- Мне и отсюда тебя неплохо слышно. И, кстати, тоже есть что сказать. Кхе-кхе…
— Не смей, — в голосе шефа скользнуло что-то, помимо раздражения. Что-то, смутно напоминающее беспокойство, тревогу и… страх.
Я было дернулась. Но тут же взяла себя в руки- откуда ему было знать весь масштаб готовящейся трагедии? А потому…
— Себе указывай, — сморщила носик я и, прижав руку к груди, встала в показательно театральную позу.
25.2
Надо сказать, петь я любила. Даже очень. И репертуар у меня был богатый, И слух неплохой. Одно маленькое «но»- у меня совершенно не было голоса. Вот то есть вообще.
Иными словами, я всегда слышала, если кто-то фальшивил. Но сама попасть в ноту могла только если она была нарисована на стене. Да и то пальцем.
— Уходи! Уходи оттуда! — махала на меня руками из-за кулис злая Сартана.
— Это по сценарию? Такой режиссёрский ход? — звучали из зала тихие, ропщущие голоса.
— Марго, немедленно слезай вниз, — пытался строгим голосом стащить меня с балкона Сатана.
И, наверное, именно его попытка и дальше пытаться мне приказывать сыграла решающую роль в моем бунте.
Потому что иным оправдать свое эксцентричное поведение я бы не смогла.
— Ииииии… — тоненько захныкала свое соло скрипка.
— Ы-ыыыы! — горестно взвыла я, отчаянно промахиваясь сразу и на пару октав, и на тройку нот- и зал застыл в напряжённом непонимании. А Дьявол, как ни странно, с каким-то отчаянным пониманием на своем недовольном лице.
— Рита! Не смей! — в панике металась за сценой демоница, привлекая мое внимание прыжками и взмахами- Не порти мне представление!
— Марго, уймись, — попытался урезонить меня шеф- Ты не умеешь петь.
Метко брошенная в меня Сартаной туфля больно ударилась о плечо. А замечание Дьявола- прямо в сердце. И ведь не поспоришь! Вопрос только, откуда у него эта информация…
— Ой… Уймется-ль сердце, если бег его предательством ускорен? — испуганно дернулась я, со страху затянув, почему-то, партию поэта.
— Простите, это снизу надо петь! Из кустов. — зашептал мне из-за спины отодвинутый на задний план исполнитель женской партии- С балкона надо петь: «И песня сердцу не указ, когда оно в любви не бьется».
Зал постепенно наполнялся непонимающим гулом. Дьявол обреченно качал головой. За кулисами Сартана сделала характерный жест «рука-лицо». А исполнитель женской партии настойчиво дернул меня за подол.
— Сделайте что-нибудь! — непонятно кому взмолилась демоница за кулисами.
— Заткни-ись… — машинально и в полный голос пропела я, огрызаясь на замечание. И, словив полный ужаса взгляд суфлера, поправила ситуацию- Заткни-ись, эээ… глас разума в башке…
И тут, мольба несчастной достигла высшего адресата.
— О, он и так давно заткнулся, — не выдержав, неожиданно вклинил в мое соло свой чистый, сильный тенор Дьявол.
— Да что-б ты нафиг навернулся! — составила партию я- И в монолог чужой не лез.
— Спускайся вниз, цветочек мой, — тем временем настойчиво тянул Сатана- Сейчас не время и не место.
— А мне вот просто интересно, каков ответ ты скажешь свой. Заче-е-ем… — и я выдержала паузу на жутко-фальшивой высокой ноте- …тебе моя душа? Свали, проклятьем заклейменный, — вовсю вспоминала я нетленный «Интернационал»- Пади уже, стрелой пронзенный…