– И всё же, шторки в машинах – совершенный пережиток прошлого. – Принялся рассуждать Монументалист вслух. – Шторки хорошо иметь на кухне. Когда вот такой солнечный день, можно опустить их, и скрыться в прохладе тени. Или, наоборот отодвинуть и посмотреть в окно… надо бы завести их себе…
Оставшиеся трое котов даже затихли, выслушивая его рассуждения.
– Да что там шторки! Азраил, наверняка, обставил весь свой дом антикварной мебелью и средневековыми доспехами. Не удивлюсь, если он даже нанимает горничных и поваров, экий тип!
Монументалист взглянул в зеркало заднего вида и проверил котов, сохранявших подозрительную тишину.
– И не надо на меня так смотреть, Сатана. Я ему ничуть не завидую, мне наоборот противен этот образ жизни. Не терплю ханжества! Зря всё же Отрава… ну ладно. У девушек в её возрасте ветер в голове. Им, наоборот, подавай, что поярче и попомпезней… – он задумался над затейливым звучанием второго слова и даже несколько раз повторил его вполголоса, надеясь, что коты не осудят его за интерес к лингвистике.
Увы, когда он подъехал к скверу перед Музеем, ещё не выходя из машины стало понятно, что быстро он здесь не отделается. Вандал успел поорудовать, разрисовав фриз «Тонущего здания» неразборчивыми (к горю или к счастью) словами.
«Тонущее здание» представляло собой верхнюю часть античной библиотеки, под углом погруженной в землю, так что на поверхности торчал лишь фрагмент колонны и угол антаблемента – части здания, лежащей на колоннах. Буквы, написанные чёрной краской, точно не имели отношения к древнегреческим, но смысл написанного Монументалист понять не сумел.
«Ну что за молодежь! – сетовал он, вновь разыскивая в багажнике растворитель. – Нет бы написать что-то достойное. Например, из Гомера. Что-то точное и остроумное, что описало бы само «Тонущее здание»».
– «Прекрасное недолговечно». – Принялся перебирать Монументалист. – «Приятны завершенные труды». «Сделанное и дурак поймет».
Но на том, кажется, и его запас цитат Гомера иссяк. Оставив поэзию античности в стороне, он принялся оттирать надписи, представляя, что бы сделал с мальчишкой-вандалом, если бы поймал того на месте.
Когда дело было завершено, Монументалист выпустил на волю Птицеглота и немедленно отправился к Ван Гогу. Усталый, после очистки «тонущего здания», он даже поначалу слегка опешил, не обнаружив правого уха, но потом живо вспомнил, что если кого-то и стоит за это винить, то вовсе не Вандала, а Гогена. Тот постарался ещё пока оба приятеля были живы.
– Всегда находил немного претенциозным это отрезание конечностей, – услышал вдруг Монументалист тот голос, который очень надеялся сегодня не слышать. Фонтанист вырос столбом водных брызг прямо перед ним. – Тебе не кажется, что творца начинают больше почитать, если он лишается конечностей или чувств восприятия? Вот, возьми Бетховена, например. Полная посредственность по сравнению с Моцартом. Дисгармонично, громко, претенциозно, всё потому, что пытался сам до себя доораться.
– Не знал, что ты так не любишь Людвига вана, – неискренне удивился Монументалист. Он-то вовсе считал своего коллегу лишённым всякого вкуса. – По-моему, многие его творения гораздо более впечатляют, нежели масонские хиты Вольфганга Амадея. – На самом деле Монументалист так не считал, он ценил обоих композиторов ровно одинаково, но желание вступить с Фонтанистом в конфронтацию было важнее принципов.
– Его музыка плохо сочетается с журчанием воды, – объяснил тот. – То ли дело Моцарт! Он был создан, чтобы озвучивать поющие фонтаны.
– Думаю, он бесконечно горд от выпавшей ему чести, – согласился наш герой и принялся приводить Ван Гога в порядок, натирая до блеска.
– Как дела с Птичницей, кстати? – спросил Фонтанист, сегодня явно решивший вывести Смотрителя Памятников из себя.
– Этот вопрос вовсе не кстати. – Заметил Смотритель флегматично. – Я сегодня написал заявление в Министерстве Смерти. Может, сработает.
У Фонтаниста даже округлились глаза от удивления.
– Серьёзно? По-моему, это самая худшая идея. Можно, конечно, надеяться на лучшее, но… я бы на твоём месте не стал. Я слышал историю, которая приключилась с прошлым нашим Фонарщиком. От него девушка ушла к его брату. Тогда он написал заявление на обоих, но так долго прождал, что сам покончил с собой от горя. Повесился на одном из своих фонарных столбов. К слову, счастливая пара растит троих его племянников, да и не подумывает вешаться.