Опять упала талая вода,
День пополнялся новыми следами,
Не ранние стучали поезда
За смутными чернильными садами.
Мы встали со скамейки и пошли,
Сиреневые руки потирая,
И, очертанья медленно теряя,
Уже едва виднеемся вдали.
«Ночь милосердна. С ней…»
Ночь милосердна.
С ней, Как овцы от ножа,
Все сущее тесней
Сбивается, дрожа.
Не различая каст,
Небесная свеча
Всем во спасенье даст
Соломинку луча.
Но вот за валом вал
Восстала твердь на твердь,
Что мрак навоевал
Во тьме не разглядеть.
Спасались на бревне,
И, вероятно, мы
Распластаны на дне
Девятым валом тьмы.
Еще на миг темней,
И станет различим,
С чьим именем светлей,
И невозможно с чьим
Сомкнуть усталых глаз,
Вкушая плотский мед.
Его усмешка нас,
Как губы, разожмет.
«Среди людей я буду самый старый…»
Среди людей я буду самый старый.
Среди людей я буду самый лысый,
С блаженной византийской головой.
Мне преподносят милые подарки:
Коробка папирос, конфеты, вобла,
И в голове моей сияют мысли,
Как будто в старой церкви — детский сад.
Мне подобает слушать разговоры,
И ногтем, древним, словно черепаха,
По медленным страницам проводить.
Я буду, вероятно, кушать дыню,
Когда мой мир сожмется до размера
Аквариума. Розовая рыбка
Махнет прощально белым плавником.
Потом в мой кабинет войдет старушка,
Поднимет с полу чистый лист бумаги,
Рассеяно положит на диван…
КОВЧЕГ
Все это плутни королевы Маб
В начале марта вымокла толпа
На остановке. Лил тяжелый дождь,
И снег, разоблаченный, словно ложь,
В смятеньи и печали утопал.
Так начиналась ранняя весна.
Порою високосная блесна
Спускалась к нам на дно сквозь облака,
Но клева не было. Картошку из кулька
Жевало человечество. Мороз
Окончился. Был авитаминоз,
И солнечным соблазнам не сезон,
И пропадало время, как сазан,
Забытый в лодке пьяным рыбаком,
Прикрытый мокрым носовым платком.
Я догадаюсь, может быть, в конце,
Что дело не в улыбчивом лице,
Что всякий затянувшийся концерт
С хорошей миной при плохой погоде
На уличного клоуна походит
С венцом, напяленным на канотье.
Что полуправда, полунищета,
И полумужества убогая тщета
Качаются на стоптанных ногах,
Как пьяница с ребенком на руках.
Он станет в очередь, а подойдет — черед,
Без очереди пива не дадут,
Пересыхает беспризорный рот,
Заплачь, младенец, не сочти за труд…
Заплачет, догадается дитя,
Натасканное на стакан питья.
Мне слышатся другие голоса,
Полезные, как звонкая коса,
Жизнелюбивые, как лошади в овсах
В июньский день на берегу крутом.
Я догадаюсь, может быть, потом,
Что чрезвычайно важные вопросы
Стояли в это время в небесах:
Для человека, дерева и пса
Уже была почти готова осень.
Планировались тысячи смертей,
Грядущие рождения решались,
Распределялись красота и жалость,
Любовь произрастала в наготе.
Потом пришли апрельские дожди.
В густом растворе холода и дыма
Была теперь совсем необходима
Хоть капля солнца. Черный от нужды
О камень терся впалыми щеками
И сквернословил грач. Двумя руками
Придерживая воротник плаща,
К себе питая подлинную жалость,
Бежал прохожий, длинно выражаясь,
И отраженье за собой влача.
Я только начинаю понимать,
Как склонна монотонность к милосердью:
Согласие наития с усердьем
Рождается, когда, как пономарь,
Бормочет подоконник. Потаканье
Будильника листку календаря,
И капель земноводное мельканье
Защитной обволакивают тканью,
Как скарабея сгусток янтаря.