Ласточка нахмурилась и посмотрела в пол. Защемило где-то внутри, как от ножа по ребрам. Странный вопрос. Зачем? Что ей мешает уйти и начать все в одиночку. Было бы это обещание, она бы лучше выставила себя лгуньей, чем изо дня в день ходить по битому стеклу. Но стекло, по которому она решительно шла день за днем, было сладостнее любых ковров и пушистой травы. Зачем ей жить в свое удовольствие, если тот, кому отдано сердце, не рядом.
— У меня никого больше не осталось, — она говорила шепотом, но слова звучали так громко, что хотелось зажать уши. — Мы живы, пока есть друг у друга. Поодиночке нам не жить. Если я откажусь от него, то от меня ничего не останется.
— Связали друг друга, — он сочувственно кивнул. — С этим жить можно. Но если каждый сам на себя тянуть эту веревку будет, недолго и задушить друг друга. А вы тянете. Да тяните так, что задыхаетесь. Вам нужно в одном направлении тянуть, тогда и связанными проживете.
Ласточка посмотрела на Георгия Васильевича и кивнула. Она и сама думала о том, что во имя спасения Сокола пойдет за ним хоть по головам. Эта мысль бередила в ней все самолюбие и всю гордость, что хотелось выплюнуть внутренности. Она думала, что, сделав этот выбор, уничтожит в себе все, что осталось от человека. А что там осталось? Все, что у нее осталось — это он. Он, который совершает безрассудные поступки, потому что слишком рано вырос. Он, которого Филин заставил стать защитником и воином, когда он должен был быть просто ребенком. Он, который все равно старается. Он, который прирос к ней корнями до самой смерти. Сокол — часть ее самой, ее души, без которой Ласточке не прожить ни дня.
Глава 29. Гнездо
«…Пусть разрушатся наши скорлупы,
геометрия жизни земной, —
оглянись, поцелуй меня в губы,
дай мне руку, останься со мной.
А когда мы друг друга покинем,
ты на крыльях своих унеси
только пар, только белое в синем,
голубое и белое в си…»
Над домами. Борис Рыжий.
Нужно было выбираться из этой ямы для погребения. Но как не пытайся карабкаться вверх, все равно возвращаешься на исходную точку, скатываясь по влажной земле. Бегом или ухватываясь за скользкие корни, но в конце концов, все равно остаешься в луже смотреть на солнце, которое еще так далеко. Следовало бы остановиться, перевести дух, а после броситься вперед с новыми силами, с уверенностью на удачный исход. Но как же тяжело взять паузу, когда за спиной клацают зубы охотничьих псов, что наконец-то поймали свою добычу. Щегол сидел на полу у комнаты Сороки и, припав щекой к двери, умолял ее выйти.
— Сорока, — он водил пальцами по резному узору. — Выходи. Уже два часа дня, а ты еще спишь, — Щегол ударился лбом в дверь и прикрыл глаза. — Пожалуйста, выходи. Я знаю, что тебе тяжело, но прошу тебя, не запирайся.
Тишина. Щегол был уверен, что она проснулась по меньшей мере час назад, потому что он барабанил под дверью уже давно. Но Сорока не выходила, потому что боялась столкнуться с реальностью. В этой реальности не осталось никого, в этой реальности она одна, как и во всех своих кошмарах. Как бы сильно Щегол не хотел помочь, но заставить Сороку поверить в то, что он никуда не денется, было сложно. Глухарь тоже обещал ей быть рядом, но состав Птиц изменяется по воле судьбы и никакие клятвы не заставят ее изменить свой выбор. Щегол отпрянул от холодной двери и спустился вниз. У него тоже не осталось никого кроме Сороки, и жить в Гнезде по разным полюсам, словно друг друга не существует было просто невозможно.
Пусть сегодня они не сделают ничего полезного. Пусть проведут целый день в Гнезде. Но если это время поможет восстановить силы и после они вернуться полными решимости, то один день не сыграет роли. Щегол бегом спустился по лестнице и, прихватив магнитофон, вернулся под дверь Сороки. Наспех вставив в него нужную кассету, Щегол сделал шаг назад, чтобы его не убило дверью.
— Я отключил телефон, завел на восемь будильник, — Щегол постарался петь как следует, но выходило не слишком хорошо.
Хоть эту песню они и слушали почти каждый раз, как Сороке попадал в руки магнитофон, но слова все еще путались на языке, а голос скакал по нотам, словно воробей по забору. Щегол мог бы сломать дверь в комнату, но вспоминая разговор с Глухарем о том, что для Сороки ее комната это ее душа, Щегол решил не врываться туда силой, а дождаться когда его впустят добровольно.
— Твои соленые слезы, кислые мины, душные речи! — Щегол кричал так, чтобы Сороку разозлило его пение, и она вышла хотя бы ради того, чтобы заткнуть ему рот.
Маневр не сработал и Щегол снова сел на пол, потому что надрываться на весь альбом он был точно не готов. Этот позор он прибережет на черный день. Песня переключилась на ту, которую Сорока не слишком любила, и поэтому Щегол просто вытащил кассету, чтобы не тратить батарейки попусту. Он опустил голову, опираясь подбородком о магнитофон, и прикрыл глаза. Просиживать целый день у двери он не мог, и надо было хотя бы приготовить завтрак, который уже плавно перетек в обед и вскоре намеревался стать ужином. Надо было наколоть дров, пока погода стояла не слишком дождливая и морозная, ведь через месяц уже ударят морозы, а готовых дров хватит разве что до декабря.