— Я так долго мечтал стать похожим на Филина и только сейчас замечаю, что иду по его дорожке, — Сокол тяжело вздохнул.
— Ты о чем?
— Выродки заканчивают все предложения за отцами, поэтично ведь? — Он слегка улыбнулся. — Роман Иванович, одна просьба к вам. Не дайте Ласточке пропасть.
— Я не понимаю, — Красиков нахмурился.
— Понимаете, — Сокол рассмеялся. — Я сколько лет ее таскаю за собой, но в могилу она за мной не пойдет.
— А ну-ка перестань, — Красиков сел за стол. — Что за пессимизм?
— Я двенадцать лет не мог понять, почему Филин тогда сбежал от нас. А недавно сам сбежал от своих Птиц, чтобы защитить их. — Сокол пристально посмотрел на Красикова. — Вы помните, чем закончилась та история.
Красиков долго смотрел на Сокола, а после тяжело вздохнул и взъерошил волосы. Невольно он стал свидетелем принятия нелегкого решения, от которого бы по-хорошему отговорить Сокола, да только ни одно слово не будет столь весомо, сколько желание Сокола быть ближе обычного к Филину. Он больше не молодой парень с горячей кровью, что мечтает отомстить своим недоброжелателям, а человек, готовый поступиться со своими принципами ради других. Это восхищало и ранило одновременно.
— Когда?
— В понедельник, — Сокол вскинул голову. — Но это неважно. О Ласточке позаботитесь?
Красиков кивнул. Большего Соколу и не требовалось. Хоть на сердце и было неспокойно, а голова будто погрузилась в туман после сообщения Огинского, но после того, как Сокол излил душу Красикову, стало полегче. Ласточка сидела на лавочке у подъезда и водила носком ботинка по асфальту. Заметив Сокола, она поднялась и скрестила руки на груди.
— Что за тайны?
— Просто обсудили дела былых лет, — он пожал плечами. — Да и не тебе мне про тайны рассказывать.
— Понятно, — Ласточка развернулась, чтобы уйти вперед. Меньше всего ей хотелось в очередной раз выяснять отношения с Соколом, где оба будут бросаться друг в друга обвинениями.
— Я понял, что все в нашей жизни циклично, — он шел рядом и словно говорил сам с собой. — Люди, события, поступки. И как не пытайся идти иным сценарием, все равно совершаем все те же ошибки. В детстве нам кажется, что мы будем другими, будем умнее, сильнее и честнее, а в итоге наступаем на те же грабли, — Сокол наклонил голову набок и слегка скривил уголки губ. — Можешь ответить мне честно? Почему ты хотела спасти Щегла? Потому что он напоминает тебе Дрозда?
Ласточка замерла. Честность ранит его и ее. Признание истинных мотивов вслух разрушит все оправдания, которые она так долго себе искала. Она могла выбрать привычную тактику и промолчать, оставляя их обоих за стеклом до конца прожитых дней. Но Сокол решил бить. Бить метко и броско, чтобы разрушить эту многолетнюю преграду. Разбивая стекло, он не только обрушит на Ласточку шквал осколков, но и сам изранит себе все руки.
— Нет, — Ласточка обернулась на Сокола. — Щегол напоминает мне не Дрозда. Щегол решительный, отчаянный и преданный. Дрозд не был таким. Таким был Скворец. Человек, которого я любила и не смогла спасти. Я надеялась, если спасу Щегла, то смогу смириться, смогу простить себя и тебя. Я искала в Щегле Скворца, потому что все еще не могу отпустить его. Но Скворец умер, когда убили Дрозда.
Сокол кивнул и прикрыл глаза. Продолжать смотреть в глаза Ласточке значило бы уничтожить всю ту маску непоколебимого и сильного лидера, которую он нацепил сам на себя. Хотелось закричать, что он все тот же Скворец. Тот же мальчик, что так жадно любил свою Соловушку. Тот же человек, которого лишь слегка исказило время. Но стоило ему вспомнить все те события, после которых Скворец растворился внутри, а на замену ему пришел холодный и жестокий Сокол. Ему не стать прежним и больше никогда не отыскать этого маленького мальчика в душе, которого так сильно любит Ласточка.
— Скворец умер, когда впервые убил человека, — ответил Сокол, отводя взгляд в сторону.
Из магнитофона играли песни с диска, который Щегол подарил Сороке на новый год. Они еще не были заслушаны до дыр, и поэтому Сорока молча лежала на полу и слушала каждую песню, словно это был голос давнего знакомого. Щегол лежал рядом с ней и смотрел на прикрытые глаза и напряженное выражение лица Сороки. Он видел, как ее зрачки мельтешат под сомкнутыми веками, а губы жадно хватают воздух. Щегол видел, но не позволял себе вытащить Сороку из этого транса. Единственное, что был ему доступно так это просто смотреть на нее. Сначала идея лежать на холодных досках Щеглу не понравилась, и он даже попытался уговорить Сороку расположиться на привычном диване, но сейчас это перестало доставлять дискомфорт, и было даже удобно.