— Сколько тебя не будет? — Сокол вывернул руль на дорогу, ведущую до вокзала.
— Неделя, может две, — Ласточка пожала плечами и облокотилась на дверь. — Я давно ее уже не видела, а она сказала, что очень соскучилась.
— Передавай от меня привет, — Сокол слегка улыбнулся, вспоминая ту, о ком шла речь.
— Готова поспорить, что она все еще будет настаивать на том, чтобы ты поставил себе протез, — она едва слышно рассмеялась. — А то с повязкой на дворового кота похож, — Ласточка вскинула руки. — Это не мои слова!
— Меня чаще собакой нарекали, — Сокол все еще безмятежно улыбался. — Готов поспорить, если бы он был жив, то все еще называл меня дворовым псом.
— Зачем ты так? — Ласточка опустила взгляд. — Он любил тебя, а мне… Я все еще не могу говорить о нем так легко.
— Я тоже, — он поставил машину на парковку и провел ладонью по лицу. — Я тоже любил его и мне тоже больно, до сих пор.
Ласточка посмотрела на Сокола, сведя брови над переносицей. Он снова сделал больно. Не как всегда, из расчета оттолкнуть от себя как можно дальше, а тем, что сказал горькую правду. Впервые за столько лет.
— Я никогда не говорил тебе этого. Долгое время не позволял себе даже мысли о нем, — Сокол смотрел в упор. — Но мы выросли, я все чаще думаю о Дрозде и Филине. Все вышло так сумбурно и неправильно, без должного уважения, а ведь именно благодаря им мы живы. И…, — он слегка поджал губы, а после продолжил. — Я чувствую вину за то, что с ними произошло. Прости меня.
Она больше не смотрела на него, а взгляд устремился куда-то вдаль, желая избежать этого разговора как можно сильнее. Она и сама все время винила Сокола в их смерти. Ведь именно из-за него схватили Дрозда, именно из-за его импульсивности началась та перестрелка, и именно из-за него часть ее семьи погибла. Но по большей части она винила его не столько в смерти, сколько в равнодушие после нее. То, кем он стал потом, во что заставил превратиться саму Ласточку, то, куда он их втянул. Слышать от Сокола извинения и признание вины было ударом в самое сердце. Ей хотелось закричать. Почему ему на эти слова потребовалось двенадцать лет. Почему он столько времени строил из себя бессердечного чужака. А самое главное, заставлял и Ласточку делать это. Сокол толстым слоем бетона залил ее чувства и запретил даже думать о них. А сейчас острым ломом пытается достать их наружу. Спустя столько времени.
— Прошло уже слишком много времени. И я…, — она не стала смотреть на Сокола, хоть и знала, что этот разговор дался ему непросто. — Уже опаздываю на электричку. До встречи.
Ласточка вышла из «Буханки» и быстрым шагом направилась в сторону красного здания вокзала. На ее плече болталась спортивная сумка с одеждой, и то, что она уезжает в небольшой отпуск, сулит, что она вернется отдохнувшей и спокойной. Сокол взглянул ей вслед и мягко улыбнулся.
Огинский шел по узкому коридору, ведя за собой Щегла и Сизого. Освещение меркло, а вскоре и вовсе наступила темнота. Издали виднелась комната, из которой исходил свет, и это становилось своеобразным маяком. Щегол передернул плечами, представляя, будто они сейчас идут к тому самому свету в конце туннеля, и движутся они прямиком к чему-то неизвестному, опасному и светлому.
— Суд по Матросову должен быть на следующей неделе, — Огинский подошел к одной из дверей. — Дело вели слишком долго из-за отсутствия улик, относящихся непосредственно к нему. Да, он принимал, но за это полагается всего лишь штраф, а за распространения у нас только косвенные.
— Плохо, — Сизый нахмурился. — Хотя, может и не так плохо, — он неоднозначно взглянул на Щегла.
— Он вообще не сильно разговорчивый, так что если у вас получится что-то у него выяснить, то это будет победой.
Огинский распахнул дверь комнаты для свидания, и оттуда донесся зловонный запах сырости и затхлости. Примерно с таким запахом подвалы и заброшенные здание встречают своих посетителей. Издалека было видно Матросова, что сидел за столом, прикованным наручниками к ножке стола. Он выглядел примерно так же, как и в их последнюю встречу. Только если в тот раз причиной этому были наркотики, то сейчас этому послужило длительное время в следственном изоляторе. Сизый и Щегол вошли в комнату, и дверь снаружи захлопнулась.
— О, — Матросов оживился. — Я вас помню. Как там у вас чик-чирик, кудах-кудах?
Сизый тяжело вздохнул и опустился на стул перед ним, оставляя Щегла позади себя, наблюдать за всей беседой. По Матросову было видно, что настроен он не серьезно и большую часть разговора будут составлять подобные низкосортные шуточки.