— Пошел нахуй! — попутно Чиж накидывал на плечи куртку. — Хватит быть мне опекуном! Хватит решать за меня! Хватит с меня тебя!
Следом за ним спустился Сизый, он остановился посреди лестницы и остался смотреть, как Чиж собирается уйти.
— Мало того, что ты решил рискнуть нашим положением, так еще и втягиваешь меня в это, — Чиж резко потянул за молнию, и она чуть было не порвалась под этим напором. — Если ты решил подписать смертный приговор, то я к этому не имею никакого отношения. Хочешь жертвовать чем-то? Жертвуй! Хочешь принимать необдуманные решения? Да, пожалуйста! Только теперь без меня. Я жить хочу, а ты можешь заниматься чем угодно.
— Успокойся, — Сизый говорил тихо, но Чиж его слышал. — Все будет в порядке, это все во благо.
— Когда к твоей голове приставят пистолет, не тяни меня за собой, — Чиж выпрямился и схватился за ручку входной двери. — Ты сделал этот выбор, а не я. За свой выбор я расплачиваюсь по сей день, но заметь, я не тянул тебя за собой.
Входная дверь хлопнула, и Чиж ушел. Сизый постоял еще несколько секунд на лестнице, глядя в закрытую дверь, а после спустился вниз, падая на кресло и пряча лицо в руках. Он молчал и лишь тяжело дышал, из-за чего напряжение в комнате возрастало только сильнее.
— Оставлю вас, — Сорока направилась к лестнице, чтобы подняться.
— Постой! — Щегол подошел к ней и едва слышно произнес. — Повторим когда-нибудь?
— Нет, — Сорока поджала губы и улыбнулась. — Мне не понравилось, — заметив удивленный взгляд Щегла, она продолжила. — Я ожидала другого, так будет точнее. А в итоге это просто драка с поддавками. Я хотела убедиться, что это не мое.
Хоть Щегол и понимающе кивнул, но на деле он ничего не понял. Проводив Сороку взглядом, он вернулся к дивану и сел рядом с Сизым, дожидаясь, пока тот будет готов поговорить. Сизый поднял взгляд на Щегла и улыбнулся. Не так, как это происходит обычно. Ведь когда это искренняя улыбка, Сизый улыбается широко, так, что видно все его зубы. Теперь же эта улыбка скорее напоминала акт беспомощности и слабой иллюзии, будто все хорошо.
— Он ведь отойдет? — робко спросил Щегол.
— Отойдет, — Сизый кивнул. — В последние дни молния все чаще бьет прямо по мне. В этом и заключается вся горькая правда, — он беззвучно засмеялся. —
Щегол больше не знал, что сказать. Он редко видел Сизого разбитым и почти никогда не умел подобрать правильных слов поддержки близким людям. Этому невозможно научиться. Этот дар либо есть от рождения, либо его нет. Единственная поддержка, которую мог позволить Щегол — свое присутствие. Он бы никогда не позволил себе уйти, сбежать, когда кому-то из его окружения тяжело.
— Ладно, давай приберемся тут, а потом я покурю, — Сизый поднялся и начал собирать бутылки с пола. — Трудный день сегодня выдался, хочу забыть его, как страшный сон.
— Две сигареты? — Щегол помог ему достать бутылку, закатившуюся под диван.
— О, Щегол, если бы сигареты избавили меня от всего этого говна, я бы курил пачками, — Сизый театрально приложил руку к груди. — А так, это просто попытка хотя бы на чуть-чуть забыться. Хотя бы на две сигареты.
Глава 18. Дети Филина
«…Осталась глупая досада —
И тихо злит меня опять
Не то, что говорить не надо,
А то, что нечего сказать…»
Померкли очи голубые. Борис Рыжий.
Скворец вцепился ногтями в собственные плечи, чтобы унять непрекращающуюся дрожь, которая не отпускала его уже несколько часов. Он согнулся пополам на грязной скамейке и прикусил губу, чтобы хоть как-то напомнить себе о том, что может быть больнее. К сожалению, это не работало. Скворец пережил насилие, убил человека, но ничто из этого не сравнится с тем, что он чувствовал сейчас. Его сердце словно ежесекундно сжимали в кулак, выжимая остатки крови, как из половой тряпки. Так сильно пахло хлоркой и безысходностью, но как же хорошо, что этот запах перебивал запах железа и крови, что все еще остался на руках. Ему показалось, что этот запах больше никогда не сотрется и навсегда вросся в его ладони, и чтобы когда-нибудь от него избавиться, то придется содрать с себя всю кожу. Пока Скворец всматривался в свои ладони, желая избавиться от прошлой ночи, как от самого страшного кошмара, из кабинета вышла Соловушка. Ее лицо было бледным, а губы едва розовые, без намека на остаток присутствия живого человека. Черные волосы в сочетании с бледной кожей делали из нее прямое напоминание того, что ничего нельзя стереть, и каждая прожитая секунда будет напоминать о событиях, что произошли.