Первые три месяца Ральф не отходил от нее ни на шаг. Она рассказала ему о своем детстве, о Чакате, о ферме, о дорпе, о Дональде Клути, о Старом Тейсе. Ральф требовал еще и еще. "Мне нужно знать все, что тебя окружало, каждую подробность. Любить – значит стирать с карты белые пятна". Столь оригинальный подход необычайно обострил ее память. Она вспомнила события, пролежавшие впотьмах пятнадцать и больше лет. Она уже смекала, какие рассказы придутся ему по вкусу – например, история вражды между Старым Тейсом и Ча-катой, узлом связавшей честь и месть. Получив однажды от Чакаты письмо, она смогла одной фразой завершить повесть жизни Дональда Клути: он умер от пьянства. Это скромное даяние она вручила Ральфу, гордясь собой, поскольку из этого явствовало, что знание человека и его судьбы ей тоже доступно, хотя она и не романистка. "Я всегда, – сказала она, -спрашивала, пьяный он или трезвый, и он всегда отвечал правду". А позже в тот день мысль о смерти Дональда Клути сразила ее, и она неутешно разрыдалась.
Миссис Чаката, сообщили из дому, разделила судьбу Дональда – по тем же причинам. И эту новость Дафна понесла на алтарь. Романист воспринял ее сдержаннее, чем предыдущую. "Старому Тейсу уже не удастся отомстить", -добавила она в пояснение, отлично зная, что после удара Старый Тейс глуп и беспомощен. Друзья писали ей из колонии, что миссис Чаката уже давно ложится без револьвера: "Старый Тейс не обращает на нее никакого внимания. Он обо всем забыл".
– Смерть перехитрила Старого Тейса, – сказала Дафна.
– Очень мелодраматично, – заметил Ральф.
Не предупреждая ее, Ральф стал исчезать на дни и целые недели. Перепуганная Дафна звонила его матери.
– Даже не представляю, где он может быть, – отвечала та. – Уж такой он человек, милочка. Одно мучение с ним.
Спустя много времени она скажет Дафне:
– Я люблю сына, но скажу как на духу: он мне не нравится.
Миссис Мерсер была набожной женщиной. Ральф любил мать, но она ему не нравилась. У него часто бывали нервные срывы.
– Я должен, – говорил он, – творить. Для этого мне требуется одиночество. Поэтому я и отлучаюсь.
– Понятно, – сказала Дафна.
– Если ты еще раз скажешь это слово, я тебя ударю.
И в ту же минуту ударил ее, хотя она не сказала ни слова.
Позже она сказала ему:
– Ты бы хоть предупреждал, когда уезжаешь, мне было бы спокойнее. А так я схожу с ума.
– Отлично. Сегодня вечером я уезжаю.
– Куда ты уезжаешь? Куда?
– Почему, – спросил он, – ты не возвращаешься в Африку?
– Потому что не хочу.
Всеми ее помыслами владел Ральф, и места для Африки уже не оставалось.
Его очередная книга пользовалась небывалым успехом. По ней снимался фильм. Он признался Дафне, что обожает ее и прекрасно сознает, какую адскую жизнь ей устроил. Видимо, с творческой натурой лучше не связываться.
– Игра стоит свеч, – сказала Дафна, – и, наверное, от меня тоже есть какая-нибудь польза.
В ту минуту он в этом не сомневался, прикинув, что последняя его книга была вся написана за время их связи.
По-моему, нам надо пожениться, – сказал он.
На следующий день он вышел из дома и уехал за границу. Два года не притупили ее любви, не заглушили боли и страха.
Через три недели он написал ей с материной квартиры и попросил съехать. Он сам потом расплатится и прочее.
Она позвонила его матери.
– Он не станет говорить с тобой, – сказала та.- Честно говоря, я со стыда сгораю за него.
Дафна взяла такси и поехала к ним.
– Он работает наверху,- сказала его мать.- Завтра снова куда-то собирается уезжать. Честно говоря, я надеюсь, что это надолго.
– Мне нужно повидать его, – сказала Дафна.
– Я буквально больная от него,- сказала мать.- Стара я, милочка, чтобы переносить такое. Благослови тебя Бог.
Она подошла к лестнице и крикнула:
– Ральф, спустись, пожалуйста, на минутку. Дождавшись его шагов на площадке, она быстро шмыгнула в сторону.
– Уходи, – сказал Ральф. – Уходи и оставь меня в покое.
III
В колонию Дафна вернулась в самые дожди. От сырости Чакату совсем замучил ревматизм. О ревматизме он в основном и говорил и, спросив что-нибудь про Англию, даже не слушал ответа.
– Вест-Энд страшно разбомбили,-сказала Дафна;
– Когда я поворачиваюсь в постели, в паху словно ножом режет, -ответил он.
Заходили соседи повидать Дафну. Молодежь переженилась, некоторых она вообще впервые видела.
– К югу от нас купил ферму какой-то парень из Англии, говорит, что знает тебя,- сказал Чаката. – Кажется, его фамилия Каш.
– Касс, – сказала Дафна. – Майкл Касс. Правильно?
– Это снадобье, что мне прописали, совсем не помогает. Только хуже себя чувствую.
В доме Старого Тейса теперь жил новый табачник. Старый Тейс жил в хозяйском доме, у Чакаты. Он сидел в углу веранды и нес околесицу либо сло нялся по двору. Чаката раздражался, когда Старому Тейсу не сиделось на месте, поскольку сам он передвигался с трудом. "Не приведи бог, – говорил он, провожая взглядом Старого Тейса, – вот и руки-ноги есть, а в голове никакого соображения. Я хоть еще соображаю". Чаката предпочитал, чтобы Старый Тейс сидел в своем кресле на веранде. В такие минуты он говорил: "Знаешь, после стольких лет я очень привязался к Старому Тейсу".
За едой Старый Тейс чавкал. Чаката словно не замечал этого. Дафне пришла мысль, что она теперь не очень и нужна Чакате, коль скоро ее не надо спасать от Старого Тейса. Она решила пожить на ферме месяц, не больше. А потом найти работу в столице.
На третий день погода разгулялась. Все утро она слонялась по ферме, облитой солнцем, а после обеда пошла в крааль Макаты. Новый табачник с большой охотой согласился заехать за ней на машине.
Она отвыкла ходить и после первой мили выдохлась. В небе она заметила облако саранчи и безотчетно бросила тревожный взгляд в сторону маисовых полей Чакаты. Стая пролетела, не опустившись. Дафна села на камень передохнуть и спугнула ящерку.
– У-хо-ди. У-хо-ди, – услышала она.
– Господи, – позвала она, – помоги. Нет больше моих сил.
Мальчик прибежал к сушильням, где, опершись на две трости, передыхал Чаката.
– Баас Тейс ушел стрелять антилопу. Негритенок говорит: он взял ружье стрелять антилопу.
– Кто? Что?
– Баас Тейс. Ружье.
– Куда он пошел? В какую сторону?
– К северу. Негритенок видел. После обеда, говорит негритенок, сказал, что идет стрелять антилопу.
Подошло несколько туземцев.
– Бегом за ним! Отберите у Старого Тейса ружье. Приведите обратно.
Они нерешительно взглянули на него. Чтобы туземцу велели отобрать у белого человека ружье – такое услышишь не каждый день.
– Отправляйтесь, болваны. Бегом!
Еле живые от страха, они приплелись через полчаса. Тем временем, ожидая их, Чаката дотащился до конюшни:
– Где Тейс? Вы его нашли?
Они не сразу ответили. Потом один туземец ткнул пальцем на дорогу через маисовое поле, по которой, шатаясь от усталости, брел Старый Тейс и что-то волочил за собой.
– Возьмите ее, – велел Чаката.
– Подстрелил антилопу,- объявил Старый Тейс собравшимся. – Выходит, на что-то еще гожусь. Подстрелил антилопу.
Он внимательно вгляделся в Чакату. Он не понимал его безучастности.
– Чаката, у нас антилопа на обед, – сказал он.
С похоронами в колонии не тянут, потому что климат торопит. Провели дознание и на следующий день Дафну похоронили. На похороны приехал. Майкл Касс, кладбище было неподалеку от дорпа.
– Вообще-то мы были довольно хорошо знакомы. Она жила у моей матери, – сказал он Чакате. – Мать подарила ей птицу – или что-то в этом роде.