– Надо же, а! Да зачем им? – удивилась соседка.
– А вон, наследничка их спросите, – кивнула Алёна и отёрла лицо. – Темно им, видите ли, в огороде.
– Да это же какими людьми надо быть… место у вашего дома, правда, хорошее, и подъезд прямо с дороги, и остановка недалеко. Посреди улицы, считай, стоите. За дом в вашем месте много дадут.
– Много, наверное. Продай сначала.
– Слушай, мы на следующую весну забор межевой менять будем. Там клёны у вас разрослись, так надо спилить.
– Как я вам их спилю? – даже растерялась Алёна. – Они же огромные.
– Ну, из мужиков какого-нибудь позови, или чё, найми бригаду, – засмеялась соседка. – Но забор-то межевой на нашу сторону пал, клёны ваши всё затянули. Осенью, как листва опадёт, так надо спилить, чтобы весной новый ставить. Делать же надо – край.
– Спасибо вам, сама спилю. До свидания, – дёрнула флягу Алёна и покатила тележку через проезжую часть. Тенистые листья и разросшаяся трава скоро скрыли её. Трёхлапый Шабака радостно завертелся, мешая протащить флягу через калитку. Алёна прокатила тележку по курчавой мягкой тропинке, рукой отодвигая кусты. На стальной проволоке возле дома сушилось бельё. Здесь Алёна сдёрнула флягу, волоком протащила её до крыльца, раскрыла и разлила по вёдрам ковшом, чтобы нести дальше в сени. Возле затенённого дома стояла прохлада.
Зазвонил телефон. Алёна кинулась мимо наполненных вёдер, случайно задела. Телефон успел прозвонить раза два. По ногам струилась ледяная вода, будто добытая глубоко из подземелья.
– Алло, Саш… а-а, это ты, Лида. Ничего-ничего, я ждала, что ты позвонишь, – опустилась она на стул в мокрой обуви. – Да, всё также… хорошо, сейчас запишу, – нашарила она на подоконнике карандаш и записала в записную книжку фамилию, номер и адрес; руки ещё подрагивали после нагрузки, потому получилось крупно и криво. – Нет, со мной всё хорошо… и со здоровьем хорошо, я сегодня стиралась… почему с ума сошла? Нет, не сошла, Лида, жизнь не кончается… – резала она ногтем ребристое тельце карандаша. – Как твои?.. Да? Молодцы… Конечно новоселье будет, первой тебе позвоню, да… – искривлённое отражение в раскрытых ставнях держало красную, вытянутую как нож, телефонную трубку у уха. – Что там у тебя? Снова чудят? Ну, тогда всё, привет Илье передавай и малышам. Спасибо…
Трубка вернулась на телефон. Адрес остался на подоконнике. Записная книжка медленно переворачивала страницы, будто сама по себе. Вернувшись в сени, Алёна подняла ведро, но не стала разливать флягу дальше и села в тени дома на широкую длинную лавку, человек на пять. Безветренная жара быстро высушила капельки пота, лоб и щёки горели. Она не видела ни глубины сада, ни солнца перед собой. По телу растекался томительный ноющий гул. Ей виделась очень далёкая, затянутая в промасленную сталь и бетонные плиты дорога. И чудилась пустота, там, где никакой пустоты вовсе не было.
– Что стоишь, качаясь, тонкая, рябина… – тихо запела она и невольно положила ладонь на свободное место на лавке. – Головой склоняясь, до самого тына…
Под крышей тоненько засвистели. Воробей с мотылём в клюве пролез между рейкой и шифером, в ответ потянулись жёлтые рты из сухих травинок. За покосившимся серым забором, сплошь затянутым малиной под яблонями, бормотали голоса грузчиков, раздавал команды чужой наследник, что-то натужно тащили.
– А через дорогу, за рекой широкой… также одиноко, дуб стоит высокий… – подпевала Алёна давно исчезнувшим голосам. – Вот бы мне, рябине…
Распевчато зачирикала птица. В яблоневых ветвях завертелся пёстрый юркий певец. Где-то далеко-далеко, из чужих садов-огородов, ему ответили в тон. Певец повторил свою песню снова, ему отвечали точь-в-точь. Алёна с замиранием сердца вслушивалась, когда отвечают. Но вот на который раз ему не ответили. Пёстренький певец выждал немного, зачирикал опять. Но вновь тишина. Он повторил снова, и нет ответа. Опять и опять – всё едино. И тишина. Тишина повторялась.
На проволоке сушилась простынь, на курчавую травку под ней медленно капало. За год эта трава затянула все до единой тропинки, сколько не ходи по ней, а не вытопчешь. Всё равно поднимется.
*******
Вечером небо засиневело, вдаль потянулись фиолетовые облака. Телефон дожидался на подоконнике, как запертый красный ларец. Дневная духота не отступала, из сада вливался густой как кисель воздух. Солнце клонилось к закату, скоро не станет видно ни подоконника, ни записной книжки. В сумерках позднего вечера наперебой журчали сверчки. Тишина из раскрытых сеней подкрадывалась к Алёне, скользнула по позвоночнику ледяным электрическим током.
Она подняла трубку и услышала гул между посёлком и городом. Перед телефоном лежал раскрытый тетрадный лист с густо написанным номером. Щелчки статики в трубке, диск провернулся, секунды гудков и стискивающее нутро ожидание.