– Аллё... Аллё, говорите.
Произнёс женский голос и замолчал. Но трубку не вешали.
– Слушаю, говорите.
Тишина дома, тишина сада, тишина всего мира замерла в напряжённом эфире.
– Это ведь ты, – сухо треснуло в трубке. – Я знала, что ты позвонишь обязательно. Обнаглеешь.
Все заготовленные слова, даже злость и презрение, слетели с Алёны, как сброшенные в воду камни.
– Что молчишь? Или думаешь, я про тебя не знаю? Я давно про тебя узнала, слишком давно, – задрожал голос от ненависти. – И ещё знаю, что однажды всё должно было кончиться так. Именно так. Он ушёл не от меня, а от тебя. Понимаешь? Потому что я его насквозь вижу. А ты? Ты… чего ты добивалась? Мою жизнь разрушить хотела? Боже, непроходимая дура, неизлечимая стерва! – запрыгал нервозный смех. – Зачем за чужое хватаешься? Зря надеялась, ты для него просто подстилка, отдушина… – выдохнул голос сквозь слёзы. – У нас сын школьник, а ты… проклин-наю!.. – заклокотал голос от сдавленной боли. – Не звони сюда больше. Убью.
Гудки.
Алёна положила трубку. Внутри словно душу выжгло до пепла, но пальцы заледенели, лицо горит, под затылком пульсирует давящий узел. И сад, и дом – будто нет их. В голове голос из трубки с жестокими перебоями сердца. Сквозь вечер потянулась далёкая песня, и не разобрать – музыка или сами поют; то исчезает, то вновь появится в тёплом воздухе. Алёна приподнялась, на негнущихся ногах прошла мимо стола с разложенными документами и деньгами и наполовину собранной сумки на стуле. В кухне зачерпнула кружку воды из ведра и взяла кусок чёрствого хлеба и вышла во двор. Тропинка тянулась по курчавой траве. Чужое пенье стало снаружи едва слышнее: может не магнитофон, может и правда поют живыми, настоящими голосами, далеко-далеко в посёлке. Мимо спелёнанных колючеплодником кустов, мимо цветов матери, посаженых в позапрошлом году, она услышала за соседским забором тихие голоса и деловой перестук. Видимо, наследники задержались или вернулись зачем-то.
Алёна остановилась средь заросшей тропинки, вслушиваясь в вечернюю песню. Знакомый далёкий мотив пелся вживую, она не ошиблась: пели голосом, пели сами. Кружка холодила ладонь. Вечерний воздух пах хлебом.
Пронзительный звук взвился над забором: истошный собачий визг долетел от соседей и вмиг оборвался. Алёна никогда прежде не слышала, чтобы так отчаянно визжала собака. От калитки поволоклась цепь, Шабака неуверенно тявкнул и заворчал, но никто не ответил ему. Хлопнула соседская дверь, заработал мотор, и машина отъехала. По задрожавшей руке стекла ледяная вода.
Притихли сверчки. Смолкла далёкая песня. Пепельно-белая, Алёна зашаталась обратно к дому.
– За что вы его? – сорвалось с пересохших губ. – Нелюди.
Шабака позади заскулил. Алёна вошла в полутёмный дом, наощупь, цепляясь за мебель, вернулась в сумрак комнаты, где в светлом прямоугольнике окна краснел телефон, опёрлась о стол и повалилась, завыв не своим голосом. Сверху посыпалось всё разложенное на столе. Скатерть стянулась в кулаке крепким узлом, Алёна тряслась на дне дома, захлёбываясь слезами. И каждый всхлип, каждый звук впитывала в себя ночь...
…Птичья песнь проникла в раннее утро, взвилась, разыгралась, словно распутывая тёмные нити. Рядом мерно тикал будильник. Опухшие веки с трудом разлепились. Лился солнечный свет, ветер трепал занавески на раскрытом окне. По полу летали размётанные документы и деньги. В заросшем саду пел свою новую песнь соловей.
Птичья гречиха
Руслан Дружинин
21.07.2024
01.13
Конец