— Во-во, — пробурчал парень, Петя. — Первые каторжане — шоферы… Нам памятники ставить надо… Тормоз держи, на первую скорость…
— Знаю…
— Хорошим шофером будешь, Машка, — усмехнулся Петя. — На танцы вечером пойдем?
— Надоел ты мне с этими танцами!
— Э-эх, темнота! — вздохнул Петя. — С ней про любовь трекаешь, а она хоть бы ухом шевельнула. Или в половом смысле еще не созрела?
— Я тебя сейчас из машины высажу, — спокойно пообещала Маша.
— Шучу, шучу, — оправдался Петя. — А все-таки интересно.
Договорить он не успел, потому что увидел обгонявшую их машину, тут же открыл дверцу, высунулся чуть ли не до пояса, заорал, перекрывая гул моторов:
— Витька, шведский разводной ключ не отдашь — башку оторву!
Из машины выглянула голова, звонко ответила:
— А кто две свечи моих увел, а? То-то!
Маша усмехнулась.
Они поравнялись с шофером, сидевшим на обочине перед костром. Маша притормозила.
Петя тут же спрыгнул на землю, потянулся, запел:
— Джамайка-а, ох ты моя Джамайка-а!
— Езжайте, езжайте, — махнул рукой шофер. — Меня уже пять машин пробовали. Трактор жду…
— Дела, — вздохнул Петя и протянул шоферу пачку папирос. — По такой дороге на карачках быстрее доползешь…
— Ну, скоро там, что ли? — крикнула Маша.
— Сейчас, сейчас! — крикнул Петя и пояснил шоферу. — Напарница у меня — зверь-баба!
Шофер равнодушно улыбнулся. Петя подбежал к машине.
— Джамайка-а! — завопил он, устраиваясь на сиденье и пытаясь обнять Машу. — Ах, ты моя Джамаюшечка!
Маша оттолкнула его, буркнула:
— Надоел, сил нету. Ей-богу, другого сменщика попрошу.
— Че ты, че ты, глупая? — заморгал ресницами Петя. — Пошутил я… Э-эх, мимо счастья своего проходишь…
А над разбитой дорогой, прозрачным, сплетенным из черной паутины осенним лесом висела пелена седого тумана, и сквозь этот туман в туннеле дороги виднелись косматые, в синих снежных подтеках, Уральские горы.
И на эту туманную дорогу, раскисшую и залитую водой, напряженно смотрели глаза Маши, и губы сжаты, и между бровями обозначилась упрямая складка.
Здесь пойдут титры будущего фильма…
Ее родители жили в большой северной деревне, что находится недалеко от Холмогор, родины Ломоносова. С крутого обрыва смотрели в холодную даль высокие полутораэтажные рубленые избы. Внизу одиноко притулился к берегу старенький, рассохшийся дебаркадер.
Будили их по утрам тихие зори, и рдела вода в реке, и показывался край умытого чистого солнца, и они шли на работу.
…Маша появилась в деревне неожиданно. Похудевшая, с провалившимися черными глазами и задубелым, обветренным лицом. И скулы выпирали, как у татарки.
А дома собрались ужинать. Отец сидел за столом, умытый и причесанный, рядом брат Шшка. Мать возилась, у печки.
И когда Маша отворила дверь, они замерли, с каким-то испугом уставились на нее.
И Маша молчала, переводила глаза с отца на мать, потом — на брата.
— Доченька-а, — тихо выдохнула мать и шагнула к Маше, уткнулась лицом ей в грудь.
Отец молчал, и взгляд у него был недобрый.
Пашка улыбался во всю рожу, потом полез было из-за стола, но отец цыкнул на него:
— Сиди!
Маша гладила мать по плечам, целовала в седые волосы.
— Ну, что, путешественница! — ехидным голосом спросил отец. — Много стран объехала, много денег наработала?
Маша не ответила, устало сказала матери:
— Помыться бы мне, ма.
— Сейчас, сейчас, милая ты моя! — всхлипнула мать и заторопилась из комнаты.
Маша присела на лавку, расстегнула пуговицы на пальто.
— Чего молчишь? — спросил отец.
Маша опять не ответила.
— Я побегу, — сказал Пашка, взглянув на отца. — Баню помогу растопить.
И, не дождавшись ответа, вскочил, пошел из комнаты. На ходу смотрел на Машу и радостно улыбался.
…Потом они ужинали в молчании. Пашка смотрел на сестру, не выдержал, спросил:
— Ну, как там?
— Где?
— Ну, где была?
— Ничего… хорошо…
— Совсем вернулась или опять путешествовать надумаешь? — строго спросил отец.
— Совсем, — коротко сказала Маша.
— То-то, — удовлетворенно хмыкнул отец. — Хорошо хоть одна приехала, а не с дитем. Таких теперь — пруд пруди.
— Могла и с дитем, — сказала Маша.
Отец с испугом выпучил глаза, некоторое время переваривал сказанное, потом крикнул:
— Хмнда! На порог бы тогда не пустил…
— Ну, что мелешь-то? — укоризненно проговорила мать. — Дочь домой приехала…
— А я тоже сбегу, — вдруг ляпнул Пашка и тут же заработал оглушительную затрещину.