— Че дерешься-то? Че дерешься? — Лицо Пашки сморщилось, он собрался заплакать. Потом встал и вышел из комнаты.
— Совсем осатанел, — качнула головой мать.
Неожиданно голова Пашки просунулась в дверь.
— Дурак старый! — буркнула голова и скрылась.
Отец снова крякнул, почесал затылок.
— Такой же растет… Понарожала бешеных. — Он глянул гневным глазом на мать. — В другое время за такие дела шкуру бы спустили… А теперь все грамотные, телевизор смотрют… А из школы полный портфель двоек таскает! — Он вдруг повернулся к Маше. — Замуж пойдешь?
Дочь не ожидала такого вопроса, недоуменно посмотрела на отца, потом как-то странно усмехнулась.
— За кого?
— Найдем! Женихов на деревне хватит! Свадьбу сыграем…
Маша вновь усмехнулась.
— Ты не ухмыляйся! Отец твой жизнь прожил, войну прошел…
Дверь отворилась, и опять просунулась Пашкина голова:
— Мам, молока мне на сеновал принеси, — быстро сказала голова и скрылась.
— Я те дам! — крикнул отец. — Я тебя, сукиного кота, и на сеновале достану!
Но уже чувствовалось, что злость у него прошла и кричит он больше для порядка.
— Сиди, сиди, — урезонила его мать и, налив до краев кружку молока, положила сверху ломоть хлеба, зашаркала к двери.
— А для тебя, Мария, вижу, жизнь — не жизнь, а так, шутки разные, — снова заговорил отец. — Поживешь дома, а потом опять какой номер выкинешь. Глаза я твово боюсь, Мария… Дурной глаз, бешеный… — Отец говорил тихо и устало. — Мне для твоего счастья жизни не жалко. Ты только скажи, чего тебе надо…
— Ничего мне не надо, отец.
— Эхх, а чего из дома сбегла?
— Вернулась же. — Маша смотрела на него, и ей захотелось обнять отца, поцеловать его в колючую, небритую щеку.
И она встала, подошла к отцу, поцеловала. Он прижал ее к себе, погладил по голове тяжелой рукой.
— Намаялась, Машка? — тихо спросил он.
— Нет, мне хорошо было.
— Чего ж тогда вернулась, коль хорошо было?
— Кончилось хорошее, отец, вот и вернулась… Не сердись.
— «Кончилось»… — раздумчиво повторил отец. — Надо, чтоб всегда хорошо было… Я воевал за это…
— Всегда хорошо не бывает.
— Бывает! — Отец упрямо мотнул головой. — Матери внуков понянчить хочется… Чтоб у тебя счастье. Как у всех людей…
Вошла мать, и отец тут же отпихнул от себя Машу, и лицо сделалось злым и неприступным.
— Носишь? — спросил он мрачно. — Потакаешь?
— Кто ж потакать будет? — спокойно возразила мать.
…Потом они лежали на сеновале с Пашкой. Когда Маша достала папиросы и чиркнула спичкой, у Пашки глаза чуть не вылезли на лоб.
— Даешь! — восхищенно выдохнул он. — Батя, если увидит, его кондрашка хватит… Оставь потянуть…
Маша молча подала ему целую папиросу. Они закурили и долго лежали молча. Пашка ворочался, похрустывало сено. Было слышно, как внизу громко и мерно жевала жвачку корова.
— На второй год не остался? — спросила Маша.
— Остался, — вздохнул Пашка. — Литература меня замучила. Брошу я это дело, работать пойду. Ты как думаешь, Маша?
— Раз решил — бросай.
— Я-то решил, а вот что батя скажет…
Маша молчала.
— Как ты там работала? — подал голос Пашка.
— Сначала разнорабочей… Потом курсы шоферов закончила…
— Машину водить можешь?!
— Могу.
— Даешь! Ты прямо как парень… А водку пьешь?
— Пью.
— Ты только бате не говори, — посоветовал Пашка. — А то он сбесится.
Маша усмехнулась, загасила окурок в консервной банке.
— Платят там как? — продолжал пытать Пашка.
— Хорошо платят. Давай спать, Пашут, устала я, сил никаких нету.
— Давай, — охотно согласился Пашка.
Он свернулся клубком, подтянул к животу колени и затих.
Маша еще долго лежала с открытыми глазами, сжав губы, и смотрела на струю лунного света, пробивавшуюся сквозь пыльное маленькое оконце.
— Маша? — вдруг позвал брат.
— Что?
— Я тебя люблю, Маша. Очень скучал без тебя. И отец тебя любит… Когда ты уехала, он часто плакал…
— Спи, Пашенька, спи…
Маша достала новую папиросу, зашуршала спичками. Она хотела уснуть и не могла.
…Дали Маше старенькую, вдрызг разношенную полуторку. Она возила картофель на ссыпной пункт.
Вот и сейчас она подогнала машину к бункеру, сидела в кабине и ждала, когда грузчики управятся с картошкой.
Андрей Теплов решился подойти к ней.
— С приездом, — сказал он, вытирая промасленной ветошью грязные руки.
— Спасибо, — ответила Маша и пыхнула дымом папиросы.
— Курить стала, — как-то неопределенно хмыкнул он и добавил, глянув куда-то в сторону: — Я думал, ты навсегда уехала.