Маша взглянула на него, ответила:
— Я тоже думала.
Андрей был высок, широченный в плечах, и шея налилась бычьей силой.
— Ты в машинах, говорят, теперь мастак, — кривовато усмехнулся он. — Может, глянешь? Чего-то у меня не фурычит.
Маша выбралась из кабины, подошла к машине Андрея. Некоторое время она копалась в моторе, потом попробовала завести машину.
— Стартер отказал, — сказала она. — Фильтры грязные. Че ж ты за машиной так смотришь?
— А когда за ней смотреть? С утра до вечера как белка в колесе…
— Цепляйся, на буксир возьму. — Маша спрыгнула на землю, отшвырнула окурок.
Грузчики и другие шоферы смотрели на нее со смесью удивления и презрения. Баба — и вдруг курит! Это казалось им чуть ли не оскорблением мужского достоинства.
— Шлюхи — они завсегда… — сказал один из грузчиков. — Сидят в ресторанах и папироски пыхают… А не дашь папироску, так она с тобой и не ляжет…
Он говорил нарочито громко, чтобы Маша услышала. И она услышала, подобрала с земли металлический прут, подошла к грузчикам.
— Что ты сказал? — спросила она совсем спокойно.
— Закурим, полежим? — подмигнул ей грузчик и довольно засмеялся. Другие неуверенно поддержали.
Маша рубанула его прутом наотмашь по лицу. Брызнула кровь, грузчик пошатнулся, схватился за голову.
Она ударила его еще и еще раз, пока Андрей не успел схватить ее за руку, вырвать прут. Он с трудом оттащил ее в сторону. Маша была тонкая, но удивительно сильная.
Грузчик зажимал кепкой рану, но обильная кровь текла по лицу, по руке. Видно, рана была глубокой.
— Ладно, сука, ладно… Попомнишь, — цедил он сквозь зубы.
Маша вырвалась из рук Андрея, спокойно пошла к своей машине. У кабины обернулась:
— Еще раз услышу, убью, — отчетливо выговаривая каждое слово, произнесла она, а потом глянула на Андрея. — Цепляйся, чего рот разинул!
В черных глазах ее светилось холодное бешеное пламя, и на резких скулах обозначились пятна темного румянца.
Андрей побежал доставать трос, а грузчики и шоферы молча стояли вокруг раненого товарища. Тот морщился, шепотом матерился.
Кто-то посоветовал:
— Езжай на медпункт, скобки ставить надо.
— Я ее угроблю… суку паршивую…
— Чего — угроблю? Сам виноват, не вякай… Чокнутая она, не видишь?
Андрей прицепил трос. Маша включила зажигание и с ходу погнала машину. Она обогнула склады, выскочила на раскисшую после дождей дорогу и понеслась на бешеной скорости, забыв, что сзади едет Андрей.
Он высовывался из кабины, что есть силы орал. Наконец Маша услышала, притормозила.
— Куда гонишь, разбиться хочешь?!
— Испугался? — улыбнулась Маша.
Андрей подошел к кабине, остановился. Он с трудом сдерживал злость.
— Хочешь? — Маша протянула ему пачку папирос, взяла сама.
Она весело смотрела на него, и всю злость с Андрея как рукой сняло.
— Вообще-то я не курю, — пробормотал он, но папиросу взял.
Закурили. По обе стороны от дороги тянулись черные осенние поля. Рядами на расстоянии друг от друга стояли мешки с картошкой.
Был бледный нежаркий день. На реке долго и печально гудел пароход.
— Я думала, ты женился, — неожиданно сказала Маша. — Очень тебе семейной жизни хотелось.
— Тебя ждал, — усмехнулся Андрей.
— Видишь, дождался…
— Вижу… Ты смотри, руками-то не очень размахивай, обломать могут. Ребята злые…
Андрей неумело затянулся, поперхнулся дымом, закашлялся.
— Отрава, ччерт! — Он выбросил папиросу. — А ты, значит, тоже мужа себе там не нашла?
— Я и не искала… Ты меня знаешь.
— Знаю… — Андрей потер подбородок. — Не пойму никак…
Он некоторое время испытующе смотрел на нее, потом махнул рукой, пошел к своей машине. Когда открыл дверцу, крикнул:
— Не гони, бешеная!
Маша усмехнулась, выжала сцепление.
…Четверо солдат в тяжелых начищенных сапогах дули в трубы. От усердия у них раскраснелись щеки и бисерный пот выступил на лбах.
— А Светка Елизарова в институт в Москве поступила… Летом приезжала на каникулы, расфуфыренная вся, не приведи господи. И замуж за какого-то профессора вышла. На пятнадцать лет ее старше…
— На восемнадцать, — поправил другой голос.
— Так я ей и говорю: «Светка, совсем сдурела!» А она мне: «Зато у меня домработница есть… Банки и тарелки моет…» И муж ее тоже приезжал… Плюгавенький такой, ножки, как у воробушка, пиджак с разрезом и как есть весь плешивый… Я ей говорю: «На что он тебе сдался, Светка?» А она мне: «Он, говорит, в науке много весит…» Нет, ты подумай, Маш. Гляди, говорю, с таким и сороконожку родить недолго, — рассказчица приглушенно захихикала.