— А ей хоть мотоцикл! — раздался другой голос. — Лишь бы домработница банки и тарелки мыла.
Оркестр старался вовсю. В маленьком душном клубе гремел старинный довоенный вальс. Шаркали по крашеному полу заляпанные грязью сапоги, летали белые туфельки и резиновые ботики. Молоденькие, аккуратные солдаты танцевали старательно и с достоинством, будто службу несли.
Девушки стояли и сидели на скамейках вдоль стены, теребили платочки, усмехались, рассматривая с улыбкой танцующих.
Изо всех сил они старались показать, что им ужас как весело и плевать им на солдат и на парней, покуривающих в углу. А глаза цепко, с затаенной надеждой следили, кто с кем танцует, кто кого пригласил, кто кому отказал.
Маша рассеянно слушала трескотню подружки Любы. Та пришла на танцы с грудным ребенком и держала его все время на руках, укачивала, когда он начинал хныкать от духоты и грохота оркестра.
— Ты ребенка на свежий воздух вынесла бы, — сказала Маша. — Задохнется…
— Ничего, он у меня тренированный! — рассмеялась Люба.
— Служить-то ему долго? — спросила Маша.
— Еще полтора года в солдатках ходить. — Люба беззаботно улыбнулась. — Замуж вышла, а что толку? Одна кукую… Гля, Маш, вон солдатик к тебе идет, кра-асивый…
К ним действительно направлялся плечистый, длиннорукий солдат.
— Это он к тебе, Маш, ей-богу…
Солдат подошел, откозырял и поклонился Любе:
— Разрешите?
Люба смутилась, круглые упругие щеки ее разрумянились.
— Я ж с ребенком…
— Ребенка подружке оставьте, — вежливо предложил солдат.
Люба протянула сверток Маше и, продолжая улыбаться, пошла с солдатом.
Оркестр грянул фокстрот. Затрещал дощатый пол.
Захныкал ребенок, и Маша принялась его укачивать, потом приподняла одеяльце, засмотрелась на глазастого румяного человечка. Человечек сложил губы трубочкой и собрался зареветь.
— Хочешь посмотреть, как мама танцует? — спросила Маша и приподняла ребенка, откинула одеяльце. — Смотри, вон мама… Видишь?
Круглыми, потемневшими от любопытства глазами ребенок смотрел на танцующих, а Маша смотрела на ребенка…
…И помимо ее воли неожиданно и властно предстал перед глазами Николай…
Они лежали в кровати, и Маша смотрела, как медленно светлели и наливались розовым светом окна. Приходило утро. Маша покосилась на Николая, увидела, что он не спит, но все равно спросила:
— Коля, ты спишь?
— Нет…
— О чем думаешь?
— Как сегодня на высоте работать… Двадцать градусов мороза, руки отвалятся…
— И все?
— Нет… -— Он приподнялся на локте, посмотрел на нее, осторожно поправил разметавшиеся волосы. — Всю ночь не спала, Маша?
— Откуда ты знаешь?
— Вижу… Все думаешь, думаешь… Тебе думать не положено. И мне не положено… Я тебя люблю, ты — меня, че тут думать? — Николай говорил все в шутливом тоне, потом нахмурился, наклонился к самому ее лицу. — Маша… Машенька… Дорогой мой человек.
Маша взяла в ладони его лицо, поцеловала, заговорила торопливо:
— Коля, Коленька, мы ж не воры… Я все равно уеду… Домой поеду… И не жалей меня… Я с тобой счастливая была…
Она заглядывала ему в глаза и целовала, и лицо ее в эти минуты было прекрасным. Николай молчал.
Неожиданно она оттолкнула его, сказала сухо:
— Уходи… Скоро девчонки с ночной смены придут…
Она так же лежала на постели и, скосив глаза, следила, как Николай медленно одевался, поеживаясь от холода, тер ладонями лицо, пил воду прямо из графина.
И вот уже нужно уходить, а он не уходит, медлит, достал папироску.
Маша молча смотрела на него, глаза их встретились.
— Давай вместе уедем? — тяжело выговорил Николай. — Уедем — и все, а? — Он подошел к кровати, встал на колени. — Я правду говорю, Маша. Ты — все для меня, веришь?
— Нет, — тихо проговорила Маша, а руки ее гладили его лицо, и она вся потянулась к нему, поцеловала. — Не верю… Уходи.
Николай накинул пальто, отворил дверь. Маша смотрела ему вслед.
— Коля… — прошептала она и закрыла рот руками. — Коленька…
Николай не услышал. Тихо затворилась дверь. Маша, окаменев, сидела на кровати. В дремучей тишине громко стучал будильник.
И вдруг дверь отворилась. Николай мял в руках шапку.
— Ты вроде звала?
В глазах у Маши стояли слезы. Она отрицательно покачала головой, но Николай уже вошел в комнату, приказал:
— Одевайся. Быстро.
— Зачем?