И когда Николай выбежал под дождь на улицу, она уткнулась ему мокрым лицом в грудь, схватила за рукава пальто:
— Коля, Коленька… Не могу я больше… — Маша плакала.
— Ну, погоди, погоди… Что случилось-то?
— Ничего не случилось… Мучают они меня… Николай обнял ее за плечи, и они медленно побрели в дождь, в темноту улицы.
— Уедем отсюда, Коля… — без всякой надежды предлагала Маша.
— Куда? — потухшим голосом спрашивал Николай.
— А куда-нибудь… Места много… Вдвоем будем жить. Ох, не то я говорю… не то…
— Маша, милая… прости меня…
— Ничего, Коля, ничего… Дура я, баба глупая, реву и реву… Любовь какая-то у нас… обреченная… Жалко…
— Хочешь, к нам в общежитие пойдем?.. Я ребят выгоню, переночуешь…
— Вместе погуляем, Коля… Холодно только… Дождь холодный.
Николай укрывал ее своим пальто, и они шли и шли по пустому уснувшему поселку.
— Ты не думай, я не жалуюсь, Коленька… Я все равно счастливая…
Он вдруг остановился, повернул ее к себе и стал целовать мокрое от слез и дождя лицо, и Маша улыбалась и вся тянулась к нему.
А дождь все сыпал и сыпал, шуршал по земле, стучал по крышам и темным окнам.
— Идем, я что-то придумал… — говорил Николай.
Они шли по улице, потом через пустырь, и вот уже поселок кончился, и стало светло, почти как днем. Это озаряла ночь своими огнями стройка. Бороздили в чугунном небе дорожки прожекторов, ревели моторы машин: экскаваторов, бульдозеров, подъемных кранов.
На главном корпусе было темно. Они пришли к дощатому домику — прорабской — насквозь промокшие. Сторож пил чай, жевал бутерброд с колбасой.
Увидев Машу и Николая, он выпучил глаза, покачал головой.
— Че это вы?
— Ничего, — ответил Николай, — погреться зашли. Чаем бы напоил.
— Мне самому на ночь не хватит. Шляются тут. Дурная голова ногам покою не дает.
— Ты это брось. Я, может, проверочку делаю. Может, ты дрыхнешь тут, а?
Сторож оскорбленно посмотрел на Николая, ничего не ответил. Маша и Николай сели за стол. Николай придвинул к себе пустой стакан, налил чаю, отдал Маше.
— Пить вприглядку будешь, — сказал он. — Вон на дедов сахар гляди и пей.
И Николай включил старенький приемник, повертел ручку. Раздались шорохи и потрескивания, писк морзянки, потом быстрая чужая речь, и вдруг родилась длинная грустная мелодия. Потом снова быстрая речь, теперь уже русская: «Президент Джонсон заявил на пресс-конференции о своем намерении послать в Южный Вьетнам еще четыре тысячи американских солдат. Таким образом, общая численность американского экспедиционного корпуса будет превышать теперь четыреста пятьдесят тысяч человек…»
Николай покрутил ручку, и голос пропал, но снова родилась плавная мелодия.
Маша грела руки о стакан.
— Пей, у него чай вкусный, — подмигнул ей Николай и улыбнулся.
— Посылают и посылают, — вздохнул сторож. — Скоро их там девать будет некуда… Раньше немцы, теперь американцы, тьфу! Это все политика, будь она неладна.
— Политика — дело темное, — поддержал разговор Николай.
— Все хорошо жить хотят, вот какая политика, — буркнул сторож. Он отрезал перочинным ножом хлеб и ломоть колбасы, пододвинул Маше.
— Ты погулял бы, что ли, дед Егор, — сказал Николай. — Склады проверил…
—Иди сам гуляй… Я свое давно отгулял… — Сторож завернул остатки еды в газету, сполоснул стакан.
Маша оглядывала прорабскую. На лавках свалены куртки и телогрейки, монтажные пояса, сварочные маски. На маленьком столике у окна захватанные, промасленные рулоны чертежей.
Сторож кряхтел, сгребал в кучу телогрейки, приготавливая на лавке постель.
—«Погуляй»… — продолжал обиженно бормотать он. — На улице дождина хлещет, а он — «погуляй»… Бесчувственный ты человек.
Николай усилил звук, и мелодия наполнила деревянную каморку.
—Я в детстве никак не мог понять, откуда радио работает… Думал, там маленькие человечки сидят, говорят, музыку играют, спектакли сочиняют. Как-то взял и разобрал, а там — проволочки и катушки… Согрелась?
— Согрелась… Чай вкусный…
…И после этих трех дней еще шумела свадьба, жгли по ночам костры у реки, водили вокруг хороводы, прыгали через огонь. Тянулись над притихшей рекой длинные грустные песни.
Построили на самом краю деревни новый дом, и началась в нем жизнь.
За домом начиналось поле и тянулось до самого горизонта. Казалось, оно восходило к нему, к тихо мерцающим бледным звездам.
У самого берега в воде копались полуголые ребятишки, запускали руки под коряги, шарили в зарослях ивняка и радостно вопили, поймав очередного рака-