Только-только расплескала осень по темной зелени багряные капли. Облетали первые листья. Они оставили мотоцикл на поляне и долго собирали грибы. Аукались, весело разговаривали, будто ничего особенного не произошло.
— Пойдем туда… Опят видимо-невидимо, на каждом пне…
— А я шесть белых нашла, смотри. Коля, палатку бы достать да пожить здесь пару деньков.
— По деревне соскучилась?
— Соскучилась… Я ведь баба деревенская… А ты кто?
— Я… Ну, человек…
— Все человеки…
— Нет, не все… Есть люди, а есть так… носороги…
— Еще есть крокодилы. Это ты, и вот с такими зубами. Они набрали полную корзину белых, подосиновиков и опят, вернулись на поляну, где стоял мотоцикл. Николай принялся собирать сучья для костра.
Веселое, беззаботное выражение вдруг исчезло с лица Маши. Она села на землю и неожиданно почувствовала смертельную усталость, пустоту в душе. Глаза отсутствующе уставились в пространство.
— Не сиди на земле, — сказал Николай. — Вон пенек. Он присел на корточки, принялся раздувать огонь.
Отсыревшие сучья чадили, но не разгорались. Николай дул изо всех сил.
— Черт, раньше под дождем разжигал!
— Разве я виновата? — тихо спросила Маша.
Николай придвинулся к ней, обнял. Густым желто-белым дымом чадил костер.
— Маша… Машенька… — негромко говорил Николай. — Я вот на высоте работаю, с ребятами гогочем, анекдоты травим, и вдруг покажется, что ты внизу идешь, черт знает что со мной делается, язык отнимается, в сердце колет… Я раньше ничего не боялся… Даже двоих вооруженных бандитов на прошлой стройке задержал, грамоту от милиции получил. — Николай как-то странно усмехнулся. — А теперь боюсь… Тебя потерять боюсь. По ночам просыпаюсь и как чурка в темноту глазею…
Маша гладила его нахмуренное грустное лицо, целовала в глаза. Николай вдруг отстранился:
— Не надо целовать в глаза… Бабка моя говорила, что примета плохая, к расставанию…
Маленький язычок пламени пробился сквозь молочный дым, заметался, запрыгал по сучкам и листьям.
— Коля… Коленька… если у меня когда-нибудь будет сын, я его… Николаем назову…
— Смотри, костер-то разгорелся, — сказал Николай.
— Зима скоро, — задумчиво протянула Маша. — Зимушка-зима… Отец небось валенки чинит… К Новому году поросенка забьют. Сало твердое, холодное… И речка вся белая…
— Давай грибы жарить! — Николай поднялся, начал ломать сучья, подбрасывать их в костер. Рыжие хвосты пламени заметались во все стороны. Николай принялся чистить грибы, потом разогнулся, взял котелок, буркнул:
— За водой схожу.
Маша осталась сидеть у костра одна. Она смотрела в огонь и тихо покачивала головой:
— Что было, то было… И все равно я счастливая, самая, самая…
Николай вернулся с водой, долго молча чистил грибы, изредка взглядывая на Машу. Она не обращала на него внимания. Казалось его и нет вовсе.
Он вывалил грибы на сковородку, подлил масла. Видно, он плохо положил круглые камни, потому что сковородка вдруг поползла в сторону и опрокинулась.
— Ччерт! — вдруг зло выругался Николай и пнул сковородку ногой.
Грибы чернели, скручивались на угольях.
— Маслом горелым пахнет, — думая совсем о другом, сказала Маша.
— Разведусь я с ней… Завтра письмо напишу, — вдруг сказал Николай. — Далеко уедем, вдвоем… Не боишься?
Маша только улыбнулась в ответ.
— А что? — оживился Николай. — В Уссурийский край махнем, а? Там тигры уссурийские, никелевый комбинат строится… Меня туда звали… В палатках жить будем, лафа! Не боишься?
И опять Маша в ответ только улыбнулась.
— Коля, я письмо от нее получила… Приедет она к тебе скоро с Егоркой и Гришкой… — Она смотрела на него и молчала.
— Кто-то постарался, доложил. — Николай с треском переломил сухую ветку.
— Мы с тобой хуже бабочек, Коля, — улыбнулась Маша. — Знаем, что крылья обгорят, а все равно на огонь летим…
Николай встал перед ней на колени, обнял и долго-долго целовал. Ее руки ерошили его волосы, гладили кожаные плечи.
Тихо и покойно было в осеннем лесу, потрескивали сучья в костре. Желтые пятна мягкого света легли на пожухлую, потемневшую траву, и опавшие листья гремели под сапогами, как жестяные…
…Маша поднялась, спустилась с постели. Андрей спал. С лихорадочной торопливостью она оделась, накинула платок на голову и вышла на улицу.
Крупные ледяные звезды стояли высоко в белесом небе. Черными необитаемыми коробками застыли дома. Она шла, и шаги гулко отдавались по деревянным мосткам. Полной грудью она жадно вдыхала терпкий сырой воздух. На острове еще горел костер.