Маша спустилась по косогору, отвязала на берегу лодку и, поднатужившись, столкнула ее в воду. Она гребла, осторожно вынимая весла из воды, и капли стекали со стеклянными звуками. Она то и дело со страхом оглядывалась на ряд черных, насупленных домов на высоком обрывистом берегу. Даже у спящей деревни много недремлющих, любопытных глаз.
Маша доплыла до ближайшего островка, остановила лодку. Зашелестела осока, лодка носом ткнулась в мягкий илистый берег.
Маша быстро разделась и, не колеблясь, погрузилась в жгучую черную воду. Она быстро плыла и чувствовала, как быстро сжимается, становится твердокаменным все тело. Длинные волосы тянулись за ней по воде, пар шел изо рта.
Потом она выбралась на берег, дрожащая и посиневшая, оделась и медленно побрела к костру. От холода зубы выстукивали дробь.
У огня сидели четверо ребятишек и одноногий дед Никодим. Ребятишки хлебали уху, передавали друг другу по очереди котелок. Дед Никодим курил, часто кашлял и рассказывал:
— Да, иду я, значит, полем. Как сейчас, ни хрена не видно, темень. И навстречу мне энта самая старуха. Рот проваленный, а глазища синим огнем горят…
Маша подошла, и дед Никодим умолк, с любопытством уставился на нее.
Глаза у Маши были черные, провалившиеся.
— Откель ты взялась-то, Мария? — удивленно вскликнул дед Никодим.
— Я с вами тут посижу, ладно? — выстукивая зубами, едва выговорила она.
— Купалась, что ли? Сдурела! Ить вода зубы ломит! Иди-ка ушицы похлебай… Ох и чумная же ты баба, Марья… Прямо бешеная… — Дед Никодим поражался, качал головой: — Вроде и годы подошли, остепеняться пора, а ты… Петька, подай-ка котелок!
Ей освободили место у костра, сунули в руки горячий котелок, деревянную ложку.
— Что дальше-то, деда Никодим? — спросил самый нетерпеливый из слушателей.
— Дальше, значит, было так…
Маша слушала нехитрую побасенку деда Никодима и вспоминала, вспоминала, и сладкая боль шевелилась в душе.
…Она пригнала машину с пирамидой кирпичей, и, пока грузчики управлялись, у нее появилось немного свободного времени. Она пошла через всю стройку к конторе монтажников. Здоровались на ходу:
— Привет, Маша!
— Привет, как дела?
— Дела, как в Польше…
— Эй, Ветрова, завтра комсомольское собрание!
— Приду!
Выпал первый снег, запорошил штабеля бетонных блоков, груды кирпичей, изрытую черную землю. И будто стало светлее, и лица у людей веселые, улыбчивые.
— Майнуй, майнуй! — кричал кто-то упорно и протяжно.
Крановщик не слышал.
— A-а, че-ерт тебе уши законопатил! Майнуй!
Наконец она подошла к конторе монтажников, остановилась в нерешительности у дверей. Двери и стены были заклеены плакатами, приказами, объявлениями.
И вдруг она услышала из-за стен звенящий, срывающийся на крик голос начальника участка:
— Я спрашиваю, почему не работаете?!.. Что?.. Почему не работаете?!
Снег скрипел под ногами. Маша поежилась, приоткрыла дверь и тихо вошла. Начальник участка стоял посередине конторки, а перед ним сидели у стены, на лавках, монтажники в брезентовых куртках, перетянутые широким и монтажными поясами. Они угрюмо смотрели на начальника, и Машу никто не заметил. Среди них был Николай.
— Вся стройка в напряжении, а они сидят покуривают, козла забивают! Где ваша сознательность? Безобразие!
И тут поднялся Николай. Он двинулся на начальника, медленно выговаривая:
— Прекратите орать на нас, товарищ начальник! Мы тут не роботы и оскорблять нас не позволим. Не работаем потому, что на земле задерживают конструкции, и не будем работать, пока их не подадут наверх.
— Сначала порядок наведите, а потом требуйте, — поддержал другой голос. — Начальства — выше крыши, а работать некому.
— Что?! — выкрикнул начальник, и его шея, затянутая белой рубашкой с галстуком, побагровела. — Как вы разговариваете с начальником участка?! Сегодня же пишу докладную.
Начальник круто повернулся, двинулся к двери. На пороге он обернулся:
— Ваши любовные похождения мне тоже известны, Мальцев. Бригадир, коммунист, двое детей, позор!
Николай рванулся к нему, но двое монтажников схватили его за руки, удержали.
— Ничего, на парткоме обо всем поговорим! Немедленно работать!
С треском захлопнулась дверь конторки, и стало тихо, и только тогда все увидели стоявшую у двери растерянную и подавленную Машу.
— Цирк! — сказал один из монтажников. — Не начальник, а прямо Кио.
— Завтра забудет, — ответил второй. — Чайник. Покипятился и остыл…
Открылась дверь, и радостный голос сообщил: