— Потому что знаем, с чем это едят, — хмуро сказал Гладышев. — Полтыщи верст — не шуточки.
— Да еще эти версты черт кочергой мерил, — добавил Репьев.
— А мне жена в лоб заявила: если Новый год опять дома не буду, она на развод подаст, — сказал Гладышев.
— Э-эх, мужики-и… — с досадой проговорил Федоткин. — Не кровь у вас в жилах, а простокваша. Нужное дело, важное! Государственное!
— Я поеду! — вдруг сказал Венька Черепанов.
— Ты кем у меня на базе? — спросил Федоткин.
— Ну, механиком. Но права-то у меня есть. Между прочим, второго класса.
— Ты когда-нибудь в такие рейсы ходил?
— Ннет… Но я подменяющим могу быть. Я могу…
— Скройся, — тихо попросил Федоткин и вновь обратил свое внимание на шоферов: — Вот не думал, что у меня на базе сплошь жлобье работает! Навроде Голдаева! — Он швырнул карты на стол и вышел, хлопнув дверью.
Опять повисла тишина. Лежали на столе деньги и разбросанные карты. Понурившись, сидели водители.
— Ну, Федоткин, в рот тебе кило печенья! — ругнулся Гладышев и стал собираться. — Жена на развод подаст — на твоей совести будет.
— Он всегда так: как что горит — сразу на совесть давить начинает, — тоже ругнулся Репьев. — Зараза какая-то!
— Ладно, ругайся не ругайся, а ехать придется, — вздохнул Чиладзе. — А я Новый год в Кутаиси собирался встретить. Телеграмму послал, друзья встречать придут! Э-эх, Федоткин, нэхороший человек!
— Ребята! Товарищи! Дорогие! Возьмите меня! — взмолился Венька Черепанов. — Мне до смерти в Воропаевск надо!
— Тебе, Гиви, надо было вчера в Кутаиси сваливать. И был бы в порядке, — не обращая внимания на Веньку, сказал Репьев.
— Что сделаешь — попался!
…Роберт Голдаев брел по поселку, в общем-то, бесцельно. Пойти некуда, да и видеть особенно никого не хотелось. Возле кафе-«стекляшки» стояли четверо ребят, ссутулившись, подняв воротники пальто и полушубков. Увидев Голдаева, они посовещались о чем-то и неторопливо двинулись ему навстречу.
— Слышь, друг, — один из парней загородил Голдаеву дорогу, — выручи рублем, на бутылку не хватает.
Трое остальных тем временем стали по бокам и сзади. Голдаев покосился на них, усмехнулся, но выражение лица потвердело и в глазах блеснуло нечто беспощадное.
— Ошиблись, мужики, — сказал Голдаев. — Я только на хлеб подаю.
— Пожалеешь рупь — потеряешь все, слыхал такую поговорку?
Голдаев быстро и точно ударил его ребром ладони по шее. Парень охнул и, будто подрезанный, повалился на снег. А через секунду рядом с ним лежал второй. Голдаев успел садануть его в челюсть, развернувшись всем корпусом. Третьего он поймал за руку и согнул запястье так, что тот взвыл от боли. Четвертый проворно отбежал на несколько метров, крикнул издалека:
— Ладно, падла, мы еще встретимся!
— Посмотри на меня внимательно, сученок, — спокойно проговорил Голдаев и еще сильнее заломил парню руку. Тот вновь взвыл от боли, но посмотрел в глаза Голдаеву.
— Запомнил?
— Да… ой-ей, больно!
— Это называется уличный разбой, грабеж, знаешь?
— О-ой, кончай, руку сломаешь!
— А что это у тебя в кармане оттопыривается, ну-ка, достань.
Парень левой рукой извлек из кармана самодельную, выточенную на токарном станке финку.
— А за это, ублюдок, тебе мало руку сломать. Голову оторвать надо… — И он снова с силой заломил парню руку.
— О-ой-ей-ей! — утробно завыл тот. — Конча-ай, гад, больше не буду!
— Повтори отчетливо: дядя, прости пожалуйста, я больше не буду.
— Дя-дя… прости, пожалуйста… я больше не буду… о-ой-ей, не надо, не надо, сломаешь!
— Когда твои дружки прочухаются, ты им расскажи подробно. — Голдаев отпустил руку парня, и тот охнул от боли, медленно опустился на снег, зажав руку между колен.
— Сильный, да? Самбо, да? Справился, да? — слезливо загнусавил он.
— Запомни: если еще раз по этому делу встретимся — удавлю. — Голдаев оправил полушубок и спокойно зашагал по улице.
Он добрел до автобусной станции, взглянул в зал ожидания. Вокзал был новый, из стекла и бетона, на стенах цветные мозаичные панно, пол из цветного кафеля, широкие кожаные кресла, в которых дремали, читали и просто ожидали своего рейса многочисленные пассажиры. С криками носились по залу ребятишки. У касс толпились очереди за билетами.
Голдаев прошел к буфету, облокотился о стойку. Буфетчица, высокая крашеная блондинка лет тридцати, увидев его, широко улыбнулась ярко накрашенными губами:
— Робик, пропащая душа, привет!