— Станица Терновая, через пятьдесят девять километров. А я бутерброды прихватил, с колбаской, будете?
— Давай.
Венька из той же сумки извлек бумажный пакет, в котором оказалось штук шесть бутербродов с толстыми ломтями колбасы. Уплетали с аппетитом. Венька достал из сумки маленький радиоприемник «Турист», включил, настроил, и полилась приятная мелодия песни и приятный голос певицы. Что-то о безбрежных просторах, дождях и любви.
— Значит, когда война началась, вам уже четыре года было? — вдруг спросил Венька.
— Четыре… — подтвердил Голдаев и повторил с не которым удивлением. — Да, почти четыре…
— Помните?
— Что?
— Ну, войну, конечно? — решительно спрашивал Венька.
— Да нет… оккупацию немного… Немец у нас в доме жил. Рыжий такой, здоровый… Шоколадом меня угощал…
— И вы брали? — покосился неодобрительно Венька.
— Брал, конечно, — усмехнулся Голдаев. — Сестренка тоже брала…
— А сестренке сколько тогда было?
— Семь… нет, восемь лет было. — Голдаев посчитал в уме. — И мать брала…
— Мать брала? — ужаснулся Венька.
— А ты бы не взял, да?
— Нет, — решительно мотнул головой Венька.
— Шоколад? — переспросил Голдаев.
— Шоколад.
— Когда от голодухи плачешь целый день?
— Все равно не взял бы… Это же оккупант, фашист.
— Суровый ты парень, Вениамин, — беззлобно сказал Голдаев. — И дурак ко всему…
— Не согласен! Ну, хорошо, вы с сестренкой маленькие совсем, не понимали ничего, но мама ваша? Как же она-то могла? — В глазах Веньки светилось искреннее недоуме ние.
— Заткнись, — оборвал его Голдаев. — И не возникай больше…
Венька посмотрел на выражение лица Голдаева и замолчал. Сосредоточенно жевал бутерброд, слушал музыку из приемника.
Голдаев время от времени поглядывал на горизонт и хмурился. Темнеющая синь неба окровавилась горячим закатом.
— Так и знал, зараза… — пробормотал Голдаев.
— Что такое? — встрепенулся Венька.
— К вечеру пурга пойдет… солидняк пурга…
— Ничего, прорвемся, — успокоил Венька, и Голдаев даже усмехнулся, покачал головой. — На таких аппаратах никакая пурга не страшна!
Снова надолго замолчали.
— А чего ты в Воропаевск так рвался? — вдруг спросил Голдаев. — Тебя что, пряниками там кормить будут?
— Меня там… девушка ждет… — Венька чуть смутился. — Мне ее увидеть надо.
— A-а… ну, тогда другой разговор… — насмешливо протянул Голдаев.
— Над вами девушки никогда не смеялись, Роберт Петрович? — вдруг задал вопрос Венька.
— До такого не доходило… — усмехнулся Голдаев.
— А у меня… Говорит, что любит, и все равно смеется, — вздохнул Венька.
— Веселая, значит…
— Веселая… — опять вздохнул Венька. — Я с ней на Новый год познакомился. Вечер в клубе был… На ней такой джинсовый костюм — брюки и пиджак, серебристые такие… и глаза серебристые, в темноте светились… Я в углу сидел, за кадкой с фикусом, и она сама меня пригласила… Вот ведь странность какая, Роберт Петрович. Раньше скольких встречал, сам знакомился, кадрил, целовался… всякое, в общем… И как-то все мимо сердца. А тут подошла, и меня будто обожгло. Прямо сердце огнем опалило… Я вам не мешаю, Роберт Петрович?
Голдаев не ответил. Он как-то весь ушел в себя, и глаза автоматически следили за дорогой.
— Она так удивилась, когда я с ней танцевать пошел. Вы разве, говорит, шейк умеете? Я, говорю, все умею. Она засмеялась и говорит: «А я с подругами поспорила, что не умеете, потому и пригласила…» А у меня, вот верите, все перед глазами поплыло, как у пьяного… — Голос Веньки становился все тоньше и прозрачнее, растворялся в этой бескрайней степи…
…Голдаеву вдруг вспомнилось свое расставание с Верой…
Он укладывал в рюкзак нехитрые пожитки — мятые рубахи, два свитера, кожаную куртку, кеды, сапоги… А она стояла у окна, закутав плечи в прозрачную вязаную шаль, и молча смотрела. Из другой комнаты послышалось шлепанье босых ног, и на пороге остановился мальчик лет шести:
— Ма-ам…
— Ну что тебе, что? — нервно спросила женщина.
— Ты сказку обещала.
— Подожди. Иди ложись, я сейчас приду… Иди, кому сказала?
Мальчик грустными глазами посмотрел на Голдаева, потом опять на маму, опять спросил:
— А что, дядя Роба уходит?