— Иди к себе, кому говорю! — повысила голос мать, и мальчик послушно ушел.
— Не пойму все-таки, Роба, чем я тебе не угодила? — наконец спросила женщина, зябко передернув плечами.
— Не переживай, всем угодила. — Голдаев застегнул рюкзак.
— Нет, ну все-таки… — Она напряженно рассмеялась. — Жил, понимаешь, как у Христа за пазухой… Поматросил и бросил…
— Я тебе что-нибудь когда-нибудь обещал?
— Обещал — не обещал, какая разница?
— Большая…
— Тебе плохо со мной было? — Она подошла к нему близко, попыталась заглянуть в глаза. — Совсем плохо? Ну, скажи… Ну что ты молчишь? — Губы у нее вздрагивали, и на глаза наворачивались слезы. — Скучно со мной, да? Необразованная… и с ребенком на шее… и зарабатываю не ахти…
Он погладил ее по щеке, улыбнулся:
— Зарабатываешь ты очень даже ахти.
Она ухватила его руку, прижала к груди:
— Опять шутишь, да? Тебе вся жизнь шуточки?
— Да уж какие тут шутки? — Он нахмурился. — Ты не сердись, Вера, обидеть не хотел.
— Не хотел, а обидел… У тебя всегда так. Да ладно, притерпелась, Роба… — Она все еще прижимала его руку к груди. — Я ведь от тебя любые обиды стерплю, ты только жизнь мне не ломай, Роба. Она и так у меня изломанная… Ну, скажи честно, почему ты уходишь? Другую женщину встретил?
— Нет… — Он мягко, но настойчиво освободил свою руку, ладонью провел по небритой щеке, потом закурил и отвернулся к окну.
Пустынный дворик стандартного микрорайона. Бетонные девятиэтажки выстроены в каре, одинаковые подъезды, скамеечки, газоны с продрогшей сиренью. В центре двора — спортплощадка, огороженная металлической сеткой, гаражи, сараи, выстиранное белье на веревках. Дождь моросил с утра.
— Ччерт, и не поймешь, то ли ты в Курске, то ли в Магадане, — с усмешкой пробормотал сам себе Голдаев.
— Тебя бог накажет, Роба, — сказала за его спиной Вера. — Обязательно накажет.
— Ма-ам… — на пороге вновь появился мальчик. — Ты скоро?
— Закрой дверь и ложись спать! — крикнула мать.
— А сказку?
— Закрой дверь, я кому сказала?!
Мальчик испуганно закрыл дверь.
— Ну, хорошего понемногу. — Голдаев погасил окурок в большой, цветного стекла, пепельнице и взялся за лямки рюкзака. — Не поминай лихом, Веруня… Было хорошо, и на том спасибо… — Он внимательно взглянул на нее, еще раз ласково потрепал ладонью по щеке: — Не сердись, Веруня, такой уж я человек…
— Какой? — перебила она.
— Такой… Сам от этого страдаю, так что не сердись. — Он невесело улыбнулся.
— Но почему, почему?! — едва не закричала она.
— Ну, скучно стало… и не в тебе тут дело… скучно — и все. — Он легко закинул рюкзак за спину, направился к двери.
— Бог тебя накажет, Роба, — сказала она ему вслед. — Обязательно накажет… — Она всхлипнула и прикусила себе руку, чтобы не разреветься в голос…
— …Я ей говорю: «Ленка, я для тебя что хочешь сделаю! — продолжал говорить Венька. — Умру, а еделаю!» А она опять смеется, говорит: «Дубленку французскую достань». Вот ведь женщина, а?
— Достал? — очнувшись от воспоминаний, спросил Голдаев.
— Достал! — Венька махнул рукой. — За этой проклятой дубленкой в Москву летать пришлось. Все комиссионки обегал, продавщиц на коленях умолял, подарки дарил — сумасшедшее дело…
— Ну, и как она? — лениво полюбопытствовал Голдаев. — Благодарила?
— Куда там! Смеется! Какой ты, говорит, глупый, я же пошутила! Хорошие шутки!
— Дубленку-то взяла?
— Взяла. Перед подругами хвасталась… У вас так не бывало, Роберт Петрович?
— У меня по-всякому бывало!
— Да, вы — человек бывалый, а я что… салага, — вздохнул Венька.
— Сколько тебе? — спросил Голдаев.
— Двадцать два. Я в прошлом году только из армии пришел.
— Раз в армии отслужил, значит, мужчина, — утешил его Голдаев. — А как твоя девушка в Воропаевске оказалась, не пойму что-то.
— Уехала… — Венька сразу погрустнел. — Уехала — и все.
— К кому?
— Не знаю…
— Одна уехала?
— Не знаю… Письма писал, не отвечала… Потом слух пошел, что она в Воропаевске на стройке работает… Потом кто-то сказал, что она туда за каким-то парнем поехала… Только я не верю. Вот приеду, все выясню…
Из передней машины высунулся Репьев, помахал рукой и начал тормозить. Голдаев тоже затормозил.
Репьев выскочил из кабины, подбежал:
— Как у вас?
— Как у вас, так и у нас.
— В Терновой ужинать будем? Головной спрашивает.
— Возражений нет, — улыбнулся Голдаев.
— Вроде к вечеру пурга вовсю разгуляется, ты как считаешь?
— Напарник мой не боится. — Голдаев насмешливо глянул на Веньку. — А мне перед ним опозориться нельзя.