Он поднялся по лестнице, позвонил, перекинул с одного плеча на другое потертую кожаную куртку. Она открыла и прямо с порога кинулась его обнимать. Стиснула так, что у Голдаева перехватило дыхание.
— Задушишь, Вера, пусти…
— Задушу!
— Можно подумать, сто лет не виделись.
— А сколько?
— Что — сколько? Пять дней — делов-то!
— Ах, Роба, Роба… — Она поцеловала его. — Это для тебя пять дней, а для меня… больше ста лет прошло.
Потом она кормила его на кухне. Он быстро и жадно уничтожал еду, а она смотрела и улыбалась. Как тогда, в ночь знакомства.
— Егорка хулиганить стал, удержу нет. Вчера Савосиным на первом этаже стекла из рогатки побил. Ругаться приходили. Джинсики польские порвал. Подрался с кем-то. Я с такими трудами эти джинсики доставала… Ты бы поговорил с ним, Роба… как отец.
Тут он поднял голову, перестал жевать, в глазах — недоумение:
— Какой я ему отец?
— А кто же?
— Ну-у… не знаю… — промычал Голдаев. — Полегче чего-нибудь спроси.
— А он тебя за отца считает. Сама слышала, как он ребятам говорил: «Мой папа шофер-перегонщик!» С такой гордостью говорил.
— Он говорил — ладно, ребенок еще, а почему ты это говоришь?
— Разве плохо — быть отцом?
— Да ведь он не мой. — Голдаев начал раздражаться.
— А ты хотел, чтобы у тебя был свой? — с улыбкой спросила Вера.
— Чтоб детей заводить, сперва жениться надо, — жестко ответил он. — Извини, но у меня тут правила старые… деревенские…
Глаза ее потухли, руки заметались по столу: чашка, ложка, сахарница. Она боялась взглянуть на него:
— А-а… мы с тобой кто? — наконец спросила она. — Просто любовники, да?
Он посмотрел на нее, все понял, и досада отразилась на его лице.
— Ну вот, пошло-поехало. Как я ненавижу эти разговоры, если б ты знала! Живем и живем, чего еще надо?
— Прости, Роба, больше не буду, — сухо, чужим голосом ответила она и ушла с кухни.
Голдаев отодвинул тарелку, уставился в окно. Через минуту вошла Вера, проговорила тем же чужим голосом:
— Иди ложись, я постелила.
— А ты? — не поворачивая головы, спросил он.
— Мне на работу скоро. И Егорку в детский сад вести надо.
Он долго курил, смотрел в окно. Сказал, наконец:
— Я, пожалуй, на автобазе в общаге высплюсь…
— Как хочешь. — Она опять ушла в комнату.
Голдаев уходить медлил. Он слышал, как Вера в комнате будила Егорку, одевала его, о чем-то с ним разговаривала. Вдруг послышалось нарочито громкое:
— Не капризничай, я на работу из-за тебя опоздаю! Какой папа? Нету у тебя никакого папы! И дядя Роба тебе не папа! Просто дядя — и все!
Голдаев поднялся, сунул в карман папиросы и пошел из дома…
…Венька Черепанов в кузове КрАЗа жег остатки солярки. Бросал в костер промасленное тряпье, ветошь. Рыжие хвосты пламени метались под ветром. Вновь над ним прострекотал вертолет. Прошел высоко в мутном небе и пропал.
— Эге-ге-ей! — г кричал Венька, приплясывая и размахивая руками.
Он совсем заколел, от холода трясло и колотил сухой кашель. Солярки в канистре оставалось совсем на донышке…
…В диспетчерской на Воропаевской ГЭС беспрестанно работала рация. В наушниках слышался голос пилота вертолета:
— Четыре раза прошел весь указанный участок трассы. Машины нигде не видно. Какие будут указания? Прием.
— Ищите! — хмуро отвечал диспетчер. — Ищите, пока не сожжете все горючее. Попробуйте пройти по сторонам. В направлении Корсукара.
— Вас понял. Пройти в направлении Корсукара. Очень плохая видимость. Буду искать…
…А перекрытие реки продолжалось. Самосвалы шли и шли, один за другим сбрасывая в стылую воду тяжеленные бетонные кубы. Горловина реки медленно сужалась, и вода в этом месте бурлила с особенной силой. Толпы строителей на обоих берегах реки терпеливо следили за борьбой. Замерли в небе стрелы башенных кранов…
…Голдаев продолжал идти с упорством обреченного. Кончилась во фляге водка, и он выбросил флягу. Шаг, еще шаг. Когда нога проваливалась, казалось, отрывались внутренности. Мышцы лица одеревенели, брови и ресницы были белыми от инея.
— Вера… Вера… неужели не дойду? — хрипло бормотал он.
— Ну, и черт со мной… на хрена она нужна, такая жизнь?
Черно-синяя полоса леса, видневшаяся на горизонте, казалось, стала ближе. Плохо слушались ноги, холод был теперь внутри него. Вот он провалился и упал плашмя, лицом в снег, и уже не было сил подняться. Голдаев подтянул колени к животу и закрыл глаза. Сладкая истома разлилась по всему телу. Мир качнулся и поплыл, засверкала снежная равнина, солнце сделалось яркое и горячее.