И уже все потянулись в барак. Густел и чернел вечер, все больше окон загоралось в бараке.
Антипов вышел из комнаты в коридор, где толпились жена Егора с детьми, Маша, еще другие соседи, тетя Даша с девочками.
— Патроны я забрал. Спит он, — сказал Антипов и зло глянул на жену Егора. — И если ты его чокнутым называть будешь, то смотри у меня! — Он погрозил женщине пальцем.
— А что я? Что я? — испуганно зашептала женщина. — Он и вправду на стенку лезет…
— Контузия у него, дура-баба… А ты… без всякого понятия. Пошли, Маша! — И Антипов первый зашагал по коридору.
…Спал Антипов тяжело, громко, с хрипом дышал, пальцы судорожно вцепились в подушку. Казалось, он сейчас задохнется, но проснулся.
Он сел на кровати, закурил. Вдруг встал, вышел в коридор барака, где громоздились у дверей сундуки, корзины и тюки с разным барахлом, висели на крючьях тазы, детские ванны, рабочая грязная одежда.
На полке рядом с дверью стояли старые испорченные настенные часы. Они угрожающе раскачивались всякий раз, когда открывалась дверь. Антипов придержал их рукой.
На лавках стояли ведра с водой. Антипов зачерпнул большим ковшом и долго пил ледяную воду, пристукивая зубами о край ковша. Потом облил себе голову и встряхнулся, разбрызгивая капли в стороны.
Вернулся в свою комнату. Постоял неподвижно, с тоскливой растерянностью оглядываясь вокруг, и вдруг с силой ткнулся лбом в дощатую стену-перегородку, громко заскрипел зубами, и застонал глухо, и замер надолго, прислушиваясь, как кровь стучит в висках.
…А за дощатой перегородкой, на широкой лежанке, спала Маша, прижав к себе маленького сына…
…Солнце еще только встало, воспаленный оранжевый край его показался над землей, а Витька уже отпирал свою голубятню. Снимая большой амбарный замок, откидывал толстую железную скобу, открывал узкую дверцу и вползал вовнутрь. Там, в тепле и мраке, сидели его ненаглядные голуби.
Витька зажигал коптилку, сделанную из сплющенной зенитной гильзы, начинал выгребать из карманов куски хлеба и корки, щепотки риса и пшена и другую всячину, которую могли есть голуби. Птицы, завидев его, начинали громко и радостно ворковать, охотно вспархивали ему на плечи и руки. Витька заботливо целовал их клювы, гладил и бессознательно улыбался, глядя на точеные, литые птичьи тела на мохнатых растопыренных лапках, с аккуратными головками.
Немного погодя у голубятни слышалось топтанье и сопенье, потом осторожный детский голос спрашивал:
— Вить, а Вить…
— Ну, лезь давай, — сердито шипел Витька…
…И в голубятню влезал десятилетний паренек в драной шубейке, валенках и шапке.
Первым делом начинал вынимать из карманов продовольствие для птиц: горстку пшена, кусок хлеба, вареную картофелину.
Голуби увесисто топали растопыренными лапками, громко стучали клювами о деревянный настил.
— Вить, погладить можно?
— Аккуратней только, сколько время?
— Когда встал — без пяти семь было, — затаив от счастья дыхание, мальчишка брал голубя на руки и осторожно, едва касаясь пальцами, гладил его, и мальчишечьи глаза делались огромными, бездонными, будто озерца с живой водой.
Вновь у входа слышалось сопенье и топтанье.
— Вылазь, дай другому, — шипел повелительно Витька.
И пацан со вздохом покорно опускал на землю драгоценную птицу и вылезал, а вместо него втискивался другой, тоже начинал с того, что выгребал из карманов старенького пальто еду для птиц, потом спрашивал осторожненько:
— Виктор Иваныч, а погладить можно?
— Только аккуратней… Ты сам-то жрал чего?
— Не-а… Мамка еще не поднималась…
— На, пожуй, — Витька протянул мальчишке пару вареных картофелин.
Тот проглотил слюну и мужественно отказался:
— Пусть лучше голуби едят.
— Бери, кому сказал! — повысил голос Витька.
Последней в голубятню заглядывала Маша, улыбалась:
— Привет, Витек.
— Привет от старых штиблет.
— На работу опоздаешь. — Маша тоже выкладывала дань птицам.
— Я сегодня во вторую, хотите в кино пойдем? «Веселые ребята» — моща кинцо, животик надорвешь!
— Не могу, Витек, работа… А вот тот новенький, да? Какой красавец! — Маша смотрела с восхищением. — Мраморный. Где достал, Витек?
— На базаре на турмана выменял.
— Ах, какой гордый, — Маша тихо засмеялась. — С хохолком. Погладить можно, Вить?
— Только аккуратней, — с притворной строгостью отвечал Витька.