Вокруг горла сжались мозолистые пальцы.
— Если скажешь кому-то, — шептал ей на ухо Страус, — первым мы убьем Воробья, а перед этим все вместе изнасилуем тебя, пока он будет на это смотреть. Если я увижу, что они готовятся к защите, мы придем к вам, мы впустим их раньше времени и начнем пытки. Я лично буду отрезать от тебя по кусочку, но начну, как уже говорил, с Воробья. Отрежу первым делом то, что ты у него больше всего любишь. — Он больно схватил ее за подбородок и повернул лицом к себе. — Милое личико, жаль будет его уродовать. — Позади него ухмылялись Орел и Ястреб. — Ты поняла? — вкрадчиво спросил он.
— Д-да, — сквозь слезы выдавила Оул.
— Хорошая девочка. — Страус до боли сжал ее грудь и ушел. Двое последовали за ним.
Ложась в кровать, Мик не мог отпустить навязчивые, беспокойные мысли. Что-то в самом воздухе сообщало о нарушении привычного порядка, и это беспокоило мальчика. В носу стоял устойчивый запах крови, а по венам текло предвкушение Смерти. Причину этого Воробушек понять никак не мог. Он достал рапиру, положил ее рядом с кроватью и, пока никто не видел, украл из кабинета Козодоя шесть метательных ножей, которые сложил рядом с рапирой. Поздно ночью свет погас, оставив их в полной темноте.
Ближе к полуночи Снегирь поднялся с кровати.
— Ты куда? — спокойно спросил Мик.
— В туалет хочу.
Снегирь скрипнул дверью, со стуком ее закрыл и ушел. Тихие шаги постепенно затихли, отдаваясь в ушах Воробушка боем гигантских барабанов.
Сова шла по темному коридору к комнате Спара и планировала все ему рассказать. Теперь он и Птицы — ее семья, а не люди, втянувшие ее в это, кем бы они когда-то ни были. Пострадают дети, ее братья и сестры, но Птенцов куда больше, значит о них она должна думать в первую очередь. Оул твердо решила идти до конца, бороться до смерти и не даваться живой.
Из-за угла вынырнула фигура и прижала ее к стене. От удара головой о стену все слегка поплыло перед глазами.
— Крикнешь — перережу глотку, — прохрипел Страус. — Поняла?
— Да, — еле слышно выдавила она из себя.
— Слушай сюда, мы взяли Воробушка и еще несколько Птенцов в заложники. Если хочешь, чтобы они выжили — сделай то, что дóлжно. Наемники не будут убивать детей, но если ты расскажешь кому-то… каждого из них будет ждать медленная и мучительная смерть. Ты же не хочешь, чтобы детишки страдали?
— Нет.
— Правильно. А теперь скажи, что ты должна делать?
Оул молчала. Страус ударил ее кулаком в живот — по телу мгновенно разбежалась дикая боль.
— Что. Ты. Должна. Делать? — угрожающе чеканил он.
— У-убить, — сквозь боль шептала она.
Второй удар пришелся выше первого. Она бы скрючилась и упала, если бы Страус не вжимал ее в стену второй рукой.
— Кого? — Она слышала, что он улыбается.
— В-воробья.
— Правильно, девочка. А чего делать нельзя?
Третий удар попал по ребрам. Сова тихо всхлипнула.
— Тише, — он дал ей пощечину, — нас могут услышать.
Страус сжал ее шею еще сильнее, перекрыв кислород и расслабил пальцы только тогда, когда она обмякла, теряя сознание.
— Нет, вырубиться я тебе не дам. Так что тебе делать нельзя? — Он лапал ее, оставляя на теле синяки. — Эх, как повезло Воробью, — говорил он, сжимая ее бедра, — жаль, времени у нас мало.
Сова не могла вымолвить ни слова. Страус приблизил к ней свое лицо. Воняло вином.
— Чего нельзя делать, девочка?
— Р-рас-сказ-зывать.
— Правильно, малышка. За верный ответ дядя тебя наградит.
Он поцеловал ее и укусил за губу, а потом запустил руку ей между ног.