Никто не хотел верить в то, что их осталось так мало: почти все дети мертвы, мертвы многие взрослые. Когда Мари не увидела среди живых брата, взор ее направился внутрь, с лица пропала приевшаяся ухмылка, а ранее развязное тело затвердело, превратившись в скорбную статую. Долгое время тишина звенела в ушах, мешая мыслям складываться во что-то осмысленно. Каждый был погружен в себя, замкнут в своих думах.
Через какое-то время все они стояли на темной улице без фонарей, по мостовой барабанил похоронный марш дождя, а Гнездо полыхало яркими всполохами пламени, освещая улицы Производственного Района. Феникс сгорал, оставляя после себя бездушный пепел, из которого в будущем возродится. Кто-то видел в пожаре смерть семьи, дома или главного дела всей своей жизни, но у Спара перед глазами было лишь лицо. Одно лицо, которое он продолжал любить и не мог забыть. Ранила отравленным клинком… Она должна была предупредить их, должна была рассказать о предательстве. Слова про детей и смерть… Он ее не слушал. Воробей не слушал, не давая Спару даже прислушаться к переливам ее голоса. Кровь колотила в виски, сообщая о наличии в ней яда, сердце отбивало монотонную дробь, а легким не хватало кислорода. Все это отвлекало от ее слов сквозь слезы, отвлекало от грохочущих мыслей о предательстве и убийстве. Его Оул…
Выжившие поделились тем, что знали. Ее они не видели. Она говорила что-то про детей… Страус привел к детям убийц и вырезал бы всех, не явись туда Воробей с Козодоем. Знал ли он, что Сова не убила Воробья? Вряд ли. Он просто привел наемников в спальни детей, чтобы те их перебили, как скот. Никаких «если», только действия. Правду ли она говорила про детей? Слишком много смертей вокруг.
Оул была всей жизнью Спара, в то время как Воробей жил одной лишь местью. Без нее он потерял большую часть себя, и нечем было заполнить образовавшуюся пустоту.
Той же ночью они перебрались в здание, которое пару лет назад Козодой и Воробей стали обустраивать под второе Гнездо. Жить им предстояло во Втором Поясе, здание имело два этажа, но размерами сильно уступало старому, а первый этаж был обустроен под обычный жилой дом, чтобы не привлекать лишнего внимания.
Очередная ледяная капля разлетелась на сотни капель поменьше, Спар переводил стеклянный взгляд с моста на мост, каждый из которых купался в крови рассвета, напоминая ту ночь, когда у Птиц остановилось сердце. Мысли о Смерти грызли его мозг, не оставляя более ничего. Оул умерла той ночью раньше всех. Сова упорхнула, выполнив свое задание. Сама она вряд ли понимала, что все же сделала должное: убила любимого, отравив его одним точным ударом. Безжалостный яд медленно расползался по всему телу Спара, он взял его за руку и неумолимо вел к самой Смерти. Воробей встал на спину уродливой каменной фигуры, всматриваясь в бесконечные поля, что бегут от города до самого горизонта, напевая свою незатейливую песнь. Песнь простую и понятную, не знающую о жестокости и Смерти, песнь Жизни, которая не задумывается о собственном конце. Месть отравляла его, а противоядием он считал любовь, оказавшуюся куда более сильным ядом.
Этот мир долго гнил под потоками слез людей, населяющих его, гнил Меворби, гнил Спар. Чисты только дети, но и те скоро начинают покрываться ржавчиной. Он испортил Мика в тот момент, когда назвал его Воробушком, в ту ночь, когда забрал его в Гнездо. Когда не успел вмешаться.
Жизнь — Ад, из которого нельзя выбраться. Все они вмерзли в вечные льды и обречены на бесконечные муки, но он нашел выход, увидел эту тусклую дверь в Ничто. Он отыскал лазейку в заборе Жизни, ограждающем территорию, на которой позволено пастись душам человеческим. Смерть всегда называли антагонистом, но эта точка зрения ошибочна, ведь Жизнь — не истинный протагонист. На самом деле она играет роль злодея, она заставляет страдать, а Смерть… Смерть нас освобождает, она прекращает страдания, забирает у нас все, оставляя ничего. Больше никаких сожалений, никаких бед, слез, крови, мук и… больше никакой любви.
Потоки ветра игрались с одеждой, как беспризорники на улицах играются с грязью, капли продолжали умирать, напоминая Воробью о ничтожности его жизни среди миллиардов точно таких же. Он — капля, которой пора разбиться о мостовую, его короткий полет подходит к своему очевидному концу. Один-единственный шаг отделяет его от пропасти и избавления от гнета Жизни — этого тирана, говорящего всем о своей незаменимости. Ведь на улицах покупают даже не смерть, люди покупают чужие жизни и решают, что с этими жизнями будет. Не Жизнь бесценна, а Смерть…