Утро в Меворби — самое тихое время. Утром кто-то спит, а кто-то просыпается, но практически никто не шатается по улицам. Это то время, когда можно увидеть город, а не биомассу, его населяющую. Пора возвращаться в Гнездо и браться за работу. Пришло время сделать все самому — без принципов Спара, только методами Воробья.
Мик вернулся в Гнездо и, скинув одежду на пол, завалился в кровать. Горячие слезы обжигали щеки, недавний шрам горел огнем, тело содрогалось в рыданиях. Зимородок проснулся, услышав стук входной двери, поцеловал Колибри в лоб и выполз из кровати. Заглянув в комнату друга, он увидел Воробушка, лежащего на кровати в нижней одежде: мальчик обхватил себя руками и плакал.
— Куда ты ходил? — тихо поинтересовался он.
— В город.
— Понятно, что не прогуливался до первого этажа.
— В Собор Солнца и Луны.
— Ого! И что ты там делал?
— Спасал одного дурака. — Мик сел на постели и похлопал ладонью рядом с собой.
— Дурака? — Зимородок сел рядом с другом.
— Воробья.
— Воробья? Что он делал в соборе?
— Зим, иногда ты меня удивляешь.
— Спасибо! — улыбнулся тот. — Но я так и не понял, что он делал в соборе.
— Он убить себя хотел, вот что.
— Ох…
— А я его спас. — Мик смахнул слезы с глаз. — Мы говорили, но что-то внутри вспыхнуло, и я наговорил глупостей. Я оставил его там выбирать свою судьбу.
— Если он достаточно умен, чтобы послушать тебя, то скоро придет домой.
— Нет никакого дома, Зим. Гнездо было нам жилищем, крышей над головой, но дома у нас не было. И это не дом. Это просто место, где мы прячемся. Что нам теперь делать? Нас осталось мало, мы потеряли все.
— Мы не потеряли друг друга, — тихо произнес Зимородок, встал и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.
Мик, сгорбившись, сидел на кровати, но слезы больше не шли наружу, в груди завывала метель, а руки дрожали — то ли от холода, то ли от страха. Он забрался в постель и завернулся в одеяло. Стена, казалось, хочет раздавить его, она надвигалась неспешно и угрожающе. По телу пробежала дрожь, одеяло не спасало от пронизывающего прикосновения холода.
«Не может он нас бросить! Не может — и все тут! Он обещал, что мы отомстим Кошкам, и он должен исполнить обещание! Любовь испортила его, помешала заниматься главным делом! Воробей обязан довести до конца то, что начал», — громом отдавалось в голове Воробушка.
«Нет! Он любит ее. Я не могу так говорить о его любви к ней. Воробей волен выбирать свою судьбу, даже если в результате нарушит свое слово и бросит нас. На залечивание такой раны нужно время. Куда больше времени, чем уже прошло», — ясной зарей растекались мысли Мика.
Мальчик съежился в мягких объятиях прохладного одеяла, мороз пробирал до костей, проникал в душу. «Той ночью я… я убивал людей и не получил серьезных ран. Как такое возможно? Помню, как разозлился, а спустя мгновение уже лежал на койке в медпункте. Козодой и Зимородок рассказали, что было в нашей спальне. Во время предыдущих вспышек гнева я терял контроль, но не память. Что изменилось в ту ночь? И все-таки, я убивал взрослых мужчин. Как я выстоял против такой толпы?»
Вопросы переполняли голову ребенка, внутри которого был заперт убийца. Мик зажмурился и уткнулся лицом в подушку, пытаясь отогнать Воробушка, маячившего где-то вне зоны видимости. Он словно видел его боковым зрением, но стоило повернуться — силуэт исчезал. Что с ним происходит? Почему он делится на двух совсем разных людей? Как такое возможно? Головная боль расколола голову на две равные части. Мальчик сильнее вжался в подушку.
Сердце в панике металось в грудной клетке, легкие иной раз прерывали естественный цикл дыхания, головная боль отдавалась по всему телу, глаза стремились вырваться из оков глазниц, а кисти рук неестественно похолодели. Фигура вышла из пределов периферического зрения и надвигалась на мальчика, спрятавшегося в одеяле. Жилистая рука потянулась к нему, холодные пальцы легли на щеку.