— Ты мертв. Мик мертв, — молвила фигура. — Родился я. Родился Воробушек.
От фигуры веяло неведомой угрозой. Она молча гладила мальчика по мокрой от слез щеке, а тот старался как можно сильнее завернуться в одеяло, не двигаться, не дышать. Холодная рука в последний раз скользнула по нежной коже, по шраму в виде буквы «С», полученному, казалось, век назад, и пропала. Сама фигура слилась с темнотой, мальчик все так же глядел в тусклую стену своей спальни, а сон все не шел к нему.
Мик перевернулся на спину и уставился в потолок. Слабый свет заглядывал в окна в поисках крупицы счастья. Сердцебиение и дыхание пришли в норму, холод ушел, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний. Голова соединилась в одну целую часть, а боль сдалась и сбежала. Дождь с новой силой заколотил по окнам.
Завтрак был скуден. Мик копошился ложкой в миске, Зимородок доедал свою порцию, а Колибри уже протягивала ему свою миску, Снегирь с тревогой поглядывал на Тоди, которая так и не прикоснулась к еде, взрослые завтракали за отдельным столом. Перестук приборов заполнял собой все унылое пространство. Атмосфера в новом Гнезде ощущалась бесцветной — все краски сгорели вместе со старым жилищем и телами умерших. Воробушек не мог отделаться от мысли, что среди них еще мог остаться шпион, который не выдал себя той ночью. Кому можно верить? Зимородок сражался вместе с ним, он не знал о нападении; Тоди подверглась изнасилованию, со своим человеком они бы так не поступили, не дали бы Страусу такое сделать; Колибри все это время была с ней и защищала ее; Воробей, Козодой, Ворон, Ворона, Филин и Стервятник, судя по их же рассказам, проснулись от того, что к ним в комнаты проникли наемники; Грач, Лебедь, Фламинго, Альбатрос, Попугай, Скопа, Фрегат, Фаэтон и Иволга находятся под подозрением — кто-то больше, кто-то меньше; Снегирь, несмотря на свое отсутствие в момент нападения, сейчас искренне заботится о Тоди, а также он искренне хотел пойти в охваченные огнем спальни еще раз, чтобы случайно не оставить там выживших; Сорока рассказала, что было у них со Снегирем той ночью, а также она, мол, не знала, что собирается делать Страус, потому никак не могла этому помешать. Итак, под подозрением оказываются почти все. «Воробей однажды сказал, что никому нельзя доверять, но сам доверял всем Птицам, за что все мы и поплатились». Мик оставил ложку в миске и встал из-за стола.
— Ты куда это? — отвлекся от еды Зимородок.
— Да — куда? — рассеянно поддакнул Снегирь.
— Хочу развеяться, — с грустью в голосе промолвил Мик.
— Ладно, — отозвался Снегирь, — только не забудь про обед.
— Если будет аппетит, — сказал Мик на прощание.
Выйдя из столовой, он направился в комнату. Накинув ветхий сюртук, Мик бросил случайный взгляд на рапиру в углу комнаты. Тихий шепот закрался в ушные раковины, головная боль робко подкрадывалась со спины… Тряхнув головой, мальчик отвел взгляд и вышел из спальни.
Закрыв за собой входную дверь, он всмотрелся в улицу, на которую уже выбирались первые люди. Лужи хранили в себе тяжелые облака, отражая искаженную реальность; мужчина торопился куда-то, разрушая тяжелыми ботинками спокойствие отраженного неба; в воздух поднялось темное пятно птиц, а гулкие улицы отразили хлопанье десятков крыльев. Вымокшая насквозь кошка прошмыгнула в затененную подворотню, откуда вскоре выбежала, убегая от своры уличных собак. С каждой минутой серое небо становилось светлее — утро уходило, уступая дню.
Мик спокойно ступал по мостовой, слушая, как отражается от фасадов звук его шагов. Небо напоминало скомканную простыню — ту самую, на которой он пытался уснуть, слушая тихую песню, напеваемую мамой… А потом посыпались стекла. Он не успел понять, что происходит, а спустя мгновение уставился на маму, лежащую в проходе. Из страшной раны ритмично извергалась кровь. Тихие слезы бежали по щекам, оставляя после себя влажные дорожки. Тело не слушалось Мика. Потому что Мика больше не было. В тот момент у него еще не было имени, но он уже знал, кто он такой, в чем его суть.
Легкий язычок пламени затеял незатейливый танец у мальчика в груди. Кошки убили его родителей и даже не задумались о судьбе ребенка, они поступали так много лет и поступают до сих пор. Он прекратит это, с Воробьем или без него. Он заставит их страдать, заставит их молить о пощаде, заставит молить о смерти. С той самой ночи это слово, «Смерть», стало девизом его жизни, ее единственным смыслом.