Маттис не ответил.
— Впрочем, тебе этого не понять, — сказал парень. — Но это был здорово меткий выстрел. Наповал, я видел, он даже не трепыхнулся.
Маттис растерянно держал птицу в руке. Он молчал. Рука с птицей висела как плеть, словно Маттис уже не помнил, кого он держит.
— Ты считаешь, что он твой? — удивленно спросил парень.
Маттис молчал.
— Давай его сюда, надо показать дома, как я умею стрелять.
Парень подмигнул Маттису и дружески кивнул, а тем временем закинул ружье за спину и собрался идти.
Но Маттис не протянул ему птицу, он и не собирался повиноваться, лишь с ужасом глядел на парня. Парень вдруг отступил назад.
— Ты чего молчишь? — спросил он, радость, которой он светился, выходя из леса, исчезла.
Маттис взял себя в руки, он хотел что-то сказать о тех черных глазах, которые только что глядели на него, но вдруг увидел, что тех глаз уже нет. Их затянула пленка. Говорить было не о чем. Птицу он так и не отдал.
Парень с его метким выстрелом был разочарован. Маттис испортил ему все удовольствие. У парня хватило ума сообразить, что радоваться нечему. Молодость, сила и жизнерадостность били в нем ключом, но этот безмолвный Дурачок напугал его.
Он спросил совсем другим тоном:
— В чем дело, Маттис?
Молчание.
Парень спросил в полной растерянности:
— Ты сердишься на меня за это?
Молчание, как и прежде.
Маттис неловко шевельнулся. Хотел что-то сказать. Пробормотать «нет» или что-то в этом роде. Он смотрел на землю — там, где упала птица, на траве виднелось немного крови. Из клюва у нее еще капала кровь. Потом Маттис поднял голову и, ни слова не говоря, посмотрел на парня.
Тот больше не пытался завести разговор. И не стал силой отнимать у Маттиса птицу — хотя чего-чего, а уж силы у него было в избытке. Поправив ружье, парень пошел прочь — он столкнулся с чем-то, чего не мог понять и что хотел бы забыть.
Маттис остался с вальдшнепом. С длинного клюва на траву капала кровь.
Когда парень ушел, к Маттису вернулся дар речи, он пробормотал еле слышно:
— Глаза затянулись пленкой… Больше не видят… Свинец в крыльях.
Он и не думал о парне. У него не было чувства, что он поступил дурно, не отдав ему птицу. Он подошел к крыльцу и, споткнувшись о порог, вошел в дом. Там он положил вальдшнепа на стол.
Нет, это не был страшный сон. Это была явь.
Вальдшнеп лежал с закрытыми глазами, с тяжелым свинцом в теле.
Он смотрел на Маттиса, когда Маттис поднял его с земли, это точно.
Забыв, как злобно его встречала Хеге, когда он являлся не вовремя, Маттис забарабанил к ней в дверь. Она, конечно, уже спала.
— Хеге! Вставай! Вставай скорей! Так нужно! — кричал он не своим голосом.
Хеге проснулась, раздраженно и неохотно ответила, что не встанет.
— Но это необходимо, Хеге. Иди сюда. Случилась беда.
— Что там еще?
Объяснять он был не в силах.
— Ты увидишь.
У него был такой голос, что Хеге тут же сказала:
— Иду, иду. Да что же там такое?
Хеге появилась растрепанная, прямо с постели, погруженная в собственные мысли и недовольная, что Маттис потревожил ее. Она ничего не заметила, и Маттису пришлось показать ей на стол, где лежал вальдшнеп.
— Видишь?
— Фу, зачем ты положил на стол эту гадость? — начала Хеге своим обычным ворчливым тоном, заметив на столе пятна крови. Но, увидев лицо Маттиса, сразу опомнилась. Подошла ближе. Она достаточно разбиралась в жизни леса, чтобы понять, что за птица лежит на столе.
— Это твой вальдшнеп?
Маттис с трудом кивнул.
— Я слышала выстрел, — сказала Хеге. — Кто тебе его дал? Охотник?
— Нет, все было не так, — сказал Маттис. — Он стрелял, но это еще не значит, что птица должна быть его.
— Ты сам взял этого вальдшнепа?
— Он не возражал. Ведь это не его птица. Ты понимаешь, Хеге?
Хеге не ответила, она не понимала и не могла понять. Брат и сестра смотрели на птицу, лежащую на столе. Для Маттиса это было слишком сложно. И стало еще сложней.
— Ты понимаешь, Хеге?
— Нет.
— Значит, и ты такая же, как все, — горько сказал Маттис. — Как дойдет до серьезного, всегда так.
Он был в отчаянии, и Хеге нужно было быстро что-то придумать.
— Птицы скоро умирают и сами по себе. Разве ты этого не знаешь? Даже если их не подстрелят, вот что я хотела сказать.
Маттис покачал головой.
— А я слышал, что птицы живут очень долго. И он смотрел на меня.
— Кто?
— Да вальдшнеп же. Когда я его поднял.
— Он был еще живой?