Но спине Минеева побежал холодок. Подумалось:
Оплошаю, так они с Хлопушей и меня к моей покойны! матушке отправят. Только не вниз по Яику, | оторый далеко, а вниз по Москве-реке...»
Да добро бы было, ежели бы хошь на них самих Вюложиться можно было, а то ведь они за меня цшляются, как черт за грешную душу, покуда все щрошо идет. А чуть сиверко повеет, они же первые начинают поглядывать, как бы мне руки скрутить да мной головой откупиться. Лукавые, черти степные, модлные болотные! Когда Голицын-князь нас под Та- гищевою раскатал да побежал я в Бердскую слободу, ни го похоже было, что все пропало,— тогда голобо- I и (ькинский шуринок Шигаев с другими захватили Mm с Хлопушей силком, связали, как баранов, и югсли Рейсдорну головой выдать. А тот, сказано, что рп ифыпа, так раздрыпа и есть!—не поверил. Обал- дел А тут набежали наши да и ослобонили и меня, и Хлопку. Вот они, голобородькинский род иудин, tun не! А Лыска, то есть Лысов, который меня чуть на lot свет не отправил, копьем заколоть хотел, как Пирона, и заколол бы, не будь на мне кольчуги it ильной — кто он был? Тоже из голобородькиных
родственников. Ну, ладно! Вот, бог меня тогда спас. Попался Лыска, рябой черт. Явное дело: подлежит (мерти, пес. На законного анпиратора руку, злодей, поднять посмел! А они, Голобородьки, и то, и се, да он, Мол с пьяных глаз, да он такой-сякой, сухой не Мй мной, да он себе заслужит. Одно слово — как еще Мыске награды не потребовали за то, что меня скрозь кю мое белое проткнуть хотел. Ну, только не вышло но ихнему: я того Лыску-таки удавил, пса...
А Харлову, маеоршу мою любимую, кто погубил? Ilnf.il им, вишь, помешала! Взъелись да взъелись, да ин ни день, то пуще. Бунтом грозить стали. А на я разе полагаться могу? Она, сволота, как дым от костра: куда ветер, туда она и стелется.. Ну и прикончили Харлову. А она мне, бедная, и по сейчас по ночам представляется... Эх, Борька, Борька! Вот что они со мной, с анпиратором своим, делают!
Пугачев обмяк и слезливо заморгал. Минеев молчал, думая свою угрюмую думу. Золоченые сани с тройкой огневых коней и кучером-истуканом неслись стрелой по малолюдным еще в утренний час улицам старой столицы московского царства.
Неожиданно Пугачев приподнялся и неистово заги- кал. Кучер дернулся телом, а потом, справившись с испугом, принялся хлестать коней кнутом. Колокольчики залились малиновым звоном. Прохожие робко жались к стенам домов и заборам и долго-долго смотрели вслед. Многие торопливо крестились.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
И
чего они, черти, величество по энтим погорелым местам таскают?! — завозившись, проворчал недовольно Пугачев.— Словно драж-
1 Полюбуйся, мол, белый царь, что с Москвою на
с» ногтях сделалось? А то, может, запугать хочут? Вот, мои, как попала столица в твои руки, так и почала 1'п in сливаться, таять, словно воск на огне!
Мииеев, думавший свою думу, лениво поглядел на В ищи дымившееся местами пожарище, где среди остат-
[ полуразрушенных огнем зданий копошились спа-
' шпине, а, может, и расхищавшие скарб черные гал- чищие кучки людей.
Маршрут князь Трубецкой составлял...
Ильюшка Творогов?
Он! Вместе с графом Паниным.
С Хлопкою? Та-ак! — протянул «анпиратор».
А составляли они маршрут еще третьего дня!— I продолжал Минеев сухо.— А тогда этот квартал целе- b'lHi i был. Горело-то вчера. Днем началось да, почиет всю ночь и полыхало. Вон местами и сейчас
урится!
Ты это к чему, Борька? — воззрился Пугачев.
К тому, что, значит, нельзя было предвидеть,
"| i:i маршрут составляли.
А ежели, уже составивши тот маршрут, взяли ни и нарочно и подпалили? Пущай, мол, полюбуется! Минеев пожал плечами. • Да какая цель-то в этом, государь?
А я почем знаю? Разе им в душу влезешь? И так рят, чужая душа — потемки, а в ихних душах—
одна чернота! Хитрят, мудрят, кружева хитрые плетут. Цыкнешь на них, сволочей, так они словно ужи — на брюхе ползают, а отвернешься — шипят да жало высовывают! — раздраженно твердил Пугачев, когда сани проносились мимо сгоревшего квартала.— Ильюшка Творог — он кто? Двоюродный альбо троюродный братец того же проклятого Лыски, что на мою высокую персону предерзостно руку поднял. Да женат на голобородькинской выкормке. Так нюжли могу я ему, анафеме, верить?
Ты, государь, кажется, теперь уже никому не веришь,— спокойно возразил Минеев.
Никому и не верю! — подтвердил Пугачев.— Раньше дураком был, верил. Кажному простому человеку верил. Только дворянов остерегался, как они все Катькину руку тянули. А простым— тем верил, потому как я для кого и дело-то все затеял? Ну, думаю, они хоша бы с благодарности, обязаны мне по всем статьям, как выхожу я ихнего брата спаситель и свободитель... А пожимши, глаза раскрываются: та же змеиная душа, что и у дворянов. Да еще, может и подлее. У иного дворянина хошь свой гонор дворянский имеется. Вон на той неделе Головин из орловских дворянов под присягу идти отказался. Мне, мол, моя честь дворянская не дозволяет! Три месяца в колодниках ходил, одной руки решился, скрючило его в остроге в три погибели, вша его заедает, а вывели на плаце присягать с другими протчими, а он — на поди! Честь не дозволяет! Это под виселицей-то, на которой его же сродственники, раньше повешенные, качаются! Ну и повесили... А моя сволота разе на такое дело пойдет? Да она только покажи ей арапник, не токмо што крулю польскому альбо султану турецкому, она борзому кобелю на верность присягнет!