Цепляются, говорю, за меня, покедова за моей спиной, как за каменной стеной. Моим именем при- крымшись, дураков грабить можно. А случись что, | и I они первые на меня же, помазанника, ошейник наденут да на веревке поведут в речке топить! 1иаю я их! Я, брат, скрозь землю на три аршина все иижу!
— Никому не верить, так и жить нельзя,— глухо иымолвил Минеев.— Так и с ума сойти недолго!
Оченно просто! И руки на себя наложить — пи ке недолго. И выйдет — черту баран... Эх, ну его | ляду, все такое! Одна радость: выпить. Хлебнул подочки альбо венгерского да покрепче, ну, от сердца и "I легло. Хошь дышать-то можно! А то и впрямь еще иои.мешь да удавишься... Давай-ка нашу царскую апрожную флягу, согреемся!
Минеев достал из-под сидения саней объемистую дорожную флягу, обшитую сукном, с привинченным к трлышку дорожным стаканчиком.
Кажись, не подменили,— пробормотал он,— а на in н кий случай, государь, давай-ка я первым выпью!
Глаза Пугачева запрыгали, дряблые щеки затряс- лип., рот искривился. На лице появилось унылое иыражение.
- До чего дожили, скажи пожалуйста! — горестно иммолвил он. — Чарку водки и то без опаски нельзя hi такать. Думаешь, как бы в ней, водке-то, отравы Kiu oft не оказалось! Н-ну, дела, можно сказать! Поди, Катька моя таких страхов и не знала. Жила себе, не и кила. Жамки жрала да чаи с енаралами распива- '||| не боясь отравы..
Ко всему привыкнуть можно,— неопределенно
■ и алел Минеев.—А только, конечно, береженого и бог
in р' кет». Ну, наливай, что ли?
Л можно и не наливаючи! — бодро засмеялся тиниратор», выхватывая из его рук флягу и прикла- л i.i и а л ее горлышко ко рту.— Мы, брат, по-походному, И" I а 1ацки!
Он долго глотал крепкую водку, покуда его смуглое и- не покраснело.
Ф фу-у! Да и здоровая же водка! Аж дух сперло!
Он опять прильнул фиолетовыми губами к тонкому горлышку и когда кончил пить, на его темном лице было успокоенное, почти блаженное выражение.
— Все пустое дело! Одно слово — трын-трава! — засмеявшись, сказал он.— Прячь, Бориска, пригодится еще на нашей бедности...
Он как-то сразу посоловел, утонул в богатой собольей шубе, закрыл в изнеможении глаза и из искривленного рта понесся негромкий, но сочный храп.
Минеев рассеянно посматривал по сторонам и старался собрать разбегавшиеся мысли.
«Пьет «его пресветлое величество». Почти без просыпу пьет. Еще и раньше, до взятия Москвы, пил здорово, иной раз чуть не до зеленого змия, а все же, по крайней мере, в крутые дни умел сдерживать свою ненасытную утробу и сохранять свежую голову. В опасности сразу трезвел, словно рукой хмель снимало. В военном деле, бывало, показывал удивлявшее и нас, офицеров, умение соображать. Чутье какое-то было. А вот со взятия Москвы, да нет, еще раньше, даже со взятия Казани, с того дня, когда пришла весть о гибели царицы и наследника престола, Павла Петровича, словно покатился под гору и чем дальше, тем быстрее. Целыми сутками валяется в постели, держа при себе какую-нибудь бабу, «чтобы грела бока». Ничем не занимается. На все рукою машет. Раздувает его безобразно. За шесть месяцев два раза чуть не при смерти был. Доктора пугают: ежели не бросит пить, скоро каюк будет. Печень, мол сгниет... И будет каюк! Хоть какого богатяры такая жизнь скрутит, а он—какой же богатырь? Только что жилистый был, двужильный даже! Да вот сгорает, на глазах сгорает.. Как сгорает и попавшая в его корявые лапы Москва, как и вся страна. Ведь и впрямь — горит все кругом!
Стоило брать Москву, чтобы в полгода довести ее до такого состояния! Ежели бы подняться над ней птицею да посмотреть сверху — вся в лысинах от сиров. Поди, скоро и половины не останется. Насе-