Мелете вы и сами не знаете, что! — рассердился Пугачев.
Верно твое слово, батюшка, царь белай! Ах, сколько верно ты говоришь! А только разные знамения проявляются. Орловский архиерей, которого башкиры твои зарубили в соборе, по ночам из могилы выходит. Страшной такой! Весь в крови... А в руках крест-зо- иот.. А кто ему на дороге попадет, тому он, убиенный мшпсирцами, говорит: «Молитесь, нечестивцы, а то грядет на вас сила несметная!*
Бабьи сказки одни!
Тебе знать лучше, твое пресветлое царское ве- лпство! А только верные люди сказывали. Опять же н Саратове-городе мещанка, бочарова жена, разроди- иксь зверушкой рогатою да хвостатою.. Будто не от мужа-бочара, а от самого нечистого духа.. А это дело конец света предвещает. Опять же где-то сам с неба камень накаленный упал, как гора. И был с того | чмня глас..
- Пошли вон, дураки! — рассердился «анпиратор». Он вскочил и затопал ногами.
Ав-ва-ва...
Толпу мужиков словно ветром сдуло.
Лошадей!—крикнул срывающимся голосом Пу-
дчев.— Водки!
Опять по покрытому укатанным снегом тракту
акали сломя голову гайдуки, сгонявшие с дороги ■ пущих и идущих плетями и неистовым криком, за ними неслись казаки в алых чекменях, за казаками и и ли гуськом сани царского поезда.
Сзади, замыкая шествие, нестройной гурьбой валили башкиры и киргизы на своих разномастных лошадях. И казаки, и башкиры, и киргизы были уже не те, с которыми «анпиратор» утром покинул Москву, и даже не те, которые их сменили на одной из первых остановок: части конвоя были заблаговременно высланы вперед и сменяли друг друга с таким расчетом, что каждой отдельной части приходилось, сопровождая поезд, пробегать не больше двадцати или двадцати пяти верст. Многие кони не выдерживали сумасшедшей гонки и падали по дороге.
С самого утра день был ясный: на небе — ни тучки, ни облачка. Весело обливая лучами укутанную пышным снеговым покровом землю, катилось зимнее холодное солнышко. Держался порядочный мороз. Но уже вскоре после полудня с запада стали показываться тучки. Померк, потом и совсем исчез огненный шар солнца, потонув в облаках. Потеплело, повеяло теплом с запада, откуда плыли, подгоняя одна другую, серые тучки. Рано смерклось. А поезд все мчался и мчался.
Вдоль того пути, по которому еще предстояло пройти, стали загораться заранее заготовленные огромные костры, служившие как бы маяками. Появились и вершники со смоляными факелами, лихо скакавшие впереди поезда и по бокам. У костров, мимо которых проплывали сани и кареты на полозьях, копошились толпы крестьян, согнанных для встречи «анпиратора». Но теперь они уже не оглашали ночной воздух криками «ура!» в честь «Петра Федорыча»: эти нестройные мужицкие крики надоели помрачневшему Пугачеву после первых же встреч, и по его приказанию Творогов с одной из остановок выслал конных гонцов оповестить встречных, что разрешается только снимать шапки да бить поклоны, не утруждая слуха его пресветлого царского величества своим мужицким криком.
Строгий приказ был выполнен. Толпившиеся у придорожных костров верноподданные «анпиратора» сры- наш с себя треухи и становились на колени, как только вблизи показывались мчавшиеся с гиканьем Передовые гайдуки со смоляными факелами, а когда налетали казаки в алых чекменях с длинными пиками, мужики принимались отбивать поклоны. Почти нее крестились.
Когда поезд исчезал в ночной мгле, у медленно догоравших костров долго еще оставались кучки людей.
В одном из сел, верстах в сорока от Раздольного, для «анпиратора» был приготовлен ужин. Но Пугачев м кобенился. С трудом согласился он войти в избу, где стояли столы с яствами и питиями, выпил несколько чирок водки, вяло пожевал ломоть пирога с начин- Kort «на четыре угла», запил стаканом сладкого вина и поднялся.
Едем, Бориска! — сказал он Минееву.— Скучно •пой-то.. Надоело все это.. Ну его к ляду...
— Едем — так едем! А с ужином как же быть?
А так и быть! Кто из енаралов да министров и рать хочет, пущай жрет. Нагонят нас опосля. А не нагонят, так беда не велика. Вон, которые уж отстали но дороге. Ну их всех к шуту. Надоело мне с ними ааландаться, хуже горькой редьки... Едем!