Но до полного «утушения пламени» было еще далеко. На Урале и в Зауралье, на Волге и в Приволжье были мощные пласты людей, еще не втянутых по-настоящему в борьбу, готовых выступить на врагов с оружием в руках.
«Злодей, конечно, не страшен своими силами, но дух так сказать всеобщего в здешнем крае замешательства, разнородной и разнообразной черни немалого труда стоит успокоить»{161}, — писал еще раньше Бибиков, полагавший, что «ведь не Пугачев важен, да важно всеобщее негодование»{162}.
И это было верно. Но верно и другое: общее негодование выливалось в вооруженную борьбу, пока существовало ядро восстания во главе с Пугачевым.
Пугачев знал, что путь к сдаче на милость врага ему заказан. И он не складывал оружия, пока его не взяли силой. Но до этого было еще далеко. Разгромленный под Татищевой, разбитый под Сакмарой, Пугачев отступает, подымает новые тысячи и тысячи крестьян, казаков, рабочих, националов, ибо велик был порыв закрепощенных масс к воле.
Голицын предписал Михельсону преградить Пугачеву дорогу в Сибирь, не допустить соединения с Пугачевым Салават Юлаева, находившегося со своими башкирами у Симского завода, и Белобородова, расположившегося на Саткинском заводе. Это была воистину нелегкая задача! Крестьяне, мобилизованные для починки дорог, разбегались, не желая помогать карателям, они скрывали местонахождение пугачевских войск, повсюду встречавших всеобщую поддержку и сочувствие. Башкиры покидали свои селения и уходили в горы, узнавая о приближении правительственных частей. Только их старшины явились с повинною, обещая пополнить отряд Михельсона верными людьми. Недалеко от Симского завода Михельсон разбил Салавата. «Мы нашли, — доносил он, — такое сопротивление, какого не ожидали»{163}.
Пугачев действовал стремительно. «Не можно довольно надивиться, — писал наблюдавший события академик Рычков, — с какою скоропостижностью и удачею помянутый злодей и возмутитель… злодейские свои намерения производил в действие»{164}. На заводы, в башкирские деревни полетели подписанные Твороговым указы о наборе вооруженных людей, о присылке фуража и хлеба. Указы находили живейший отклик. Пугачев пополнил свой отряд бойцами из башкир, из заводских крестьян, из работных людей Вознесенского, Авзяно-Петровского и Белорецкого заводов. На последнем Пугачев задержался. Сюда со всех сторон стекались по неведомым тропам спасавшиеся от преследований казаки, заводские крестьяне, калмыки.
Укрепившись и отправив Белобородову приказ итти на соединение с главными силами, Пугачев двинулся к Верхне-Яицкой линии. Здесь его совсем не ждали правительственные военачальники, занимавшие слабые крепости с малочисленными гарнизонами. Этот ловкий стратегический маневр давал Пугачеву возможность наступать и побеждать даже с плохо вооруженной армией.
План Голицына провалился. Преградить Пугачеву дорогу не удалось. В правительственном лагере долго терялись в догадках, где находится Пугачев.
Шестого мая Пугачев взял с бою Магнитную крепость, поплатившись за победу раной в руку.
План Голицына провалился и в другом пункте: Михельсон упустил Белобородова. Белобородов превратил Саткинский завод в центр мобилизации новых сил. В эти дни он развил бешеную энергию. Он разослал по всем заводам и деревням указы, чтобы крестьяне и заводские люди шли к нему. И люди шли. Они шли тем охотнее, что действия врага внушали ужас, отвращение и решимость бороться до конца. Комендант Верхне-Яицкой дистанции обращался к башкирам в такого рода выражениях: «Буду вас казнить, вешать за ноги и за ребра, дома, вещи, хлеб и сено подожгу и скот истреблю. Слышите ли? Если слышите, то бойтесь: я не люблю ни лгать, ни шутить»{165}.
Он поймал башкира, отрезал ему нос и уши и отправил к своим для устрашения. Конечно, такие приемы «агитации» только укрепляли силы Пугачева.
Белобородов во главе многолюдного отряда примчался в Магнитную. За ним подоспели Овчинников и Перфильев с отрядом казаков в 300 человек.
Уйдя от преследовавшего их Мансурова, они прорвались в Башкирию, скакали без устали день и ночь и соединились с Пугачевым.
К Пугачеву вернулась удача. Казалось, повторяется победная осень 1773 года. Он обошел сильную Верхне-Яицкую крепость и, уничтожая за собой мосты и переправы, подошел к Карагайской крепости и занял ее. За Карагайской пали другие крепости и редуты. Опять повторялись пышные приемы верного населения, к которому Пугачев выходил в парчевой бекеше, в красных сапогах, в шапке, сделанной из церковных облачений. Благочестивые приверженцы правительства плакались, что он «храмы божие выжег, в образа святые от богоотступников стреляно, а другие ими и кашу варили». Опять начались расправы пугачевцев над комендантами, офицерами, власть имущими.
Девятнадцатого мая Пугачев овладел Троицкой крепостью.
Двадцать первого мая его настиг генерал Деколонг. Несмотря на энергичную артиллерийскую стрельбу и стремительную атаку против Деколонга, Пугачев был разбит. Он потерял двадцать восемь орудий, несколько тысяч человек убитыми и взятыми в плен.
Пугачеву удалось спастись, повстанцы рассеялись. Через несколько дней они снова собрались вокруг своего вождя.
Восемнадцатого мая у деревни Лягушиной произошла жаркая схватка с отрядом Михельсона. Часть пугачевцев спешилась и, несмотря на большие потери, набросилась на вражеские орудия. Сам Пугачев со своей конницей налетел на левый фланг Михельсона и смял его. Дело решили отлично вооруженные, хорошо вышколенные михельсоновские гусары.
Разбитый Пугачев четыре дня простоял на реке Миасе, сжег Кундравинскую слободу, набрал бойцов на Златоустовском и Саткинском заводах, самые заводы сжег, и 3 июня неожиданно атаковал Михельсона. После горячего боя Пугачев был отбит.
Неоднократные поражения не сломили Пугачева. Так велики были сила духа и упорство этого человека! Он боролся до тех пор, пока оставалась хотя бы малейшая возможность сопротивления. Мысль о личной судьбе давно переплелась в его уме с мыслью о судьбе людей, борьбу которых за волю он возглавил. И теперь, после Татищевой, после Сакмары, после Лягушиной, еле уйдя от Михельсона, потеряв Хлопушу и Чику-Зарубина, лишившись большинства членов «военной коллегии», Пугачев снова и снова берется за сколачивание новой армии, за сплочение штаба восстания.
Его секретарем стал Иван Степанович Трофимов, фигурировавший в восстании под фамилией Дубровского. Подобно всем пугачевским приближенным, Дубровский на собственном опыте познал тяжелую жизнь человека из низов. Сын бедного мценского купца, находившегося «во услужении у разных господ», Дубровский поступил на службу к московскому фабриканту и обер-директору Гусятникову. От Гусятникова Дубровский сбежал, прошел пешком огромное расстояние от Сызрани до Екатеринбурга, нанялся письмоводителем на винокуренные заводы полковника Тимашева. Бежал, стал рабочим Златоустовского завода. С завода его отправили на медный рудник, на самую тяжелую работу. Так жизнь Дубровского катилась все время по нисходящей линии, пока не поднялось восстание, вместе с которым поднялся и он.
Башкиры нагрянули на рудники и увели в горы много рабочих, в том числе и Дубровского.
После ряда злоключений он попал к Пугачеву в Берду. Здесь беглый купеческий приказчик, писарь, рабочий, наконец, нашел применение своему бойкому перу. Дубровский поставил его на службу казацко-крестьянскому восстанию.
Спешно были написаны указы к башкирам, к русским. Башкирских старшин Пугачев назначил кого генералом, кого бригадиром, кого полковником, роздал богатые подарки. Он говорил, что идет на Уфу, где его ждет наследник Павел во главе сорокатысячного войска. Крестьяне, заводские люди были привлечены обещанием вольности, свободы от податей, от рекрутчины, от работы на дворян.
Снова поднялись заводы и башкирские кочевья. Башкиры действовали анархически, отдельными разрозненными группами. Рассматривая заводы только как источник экспроприации, башкиры жгли и громили их безжалостно.