***
Замедляющееся биение сердца убаюкивало не хуже колыбельной. Риму казалось, что его слегка покачивает на невидимых волнах, заставляя погружаться все глубже, пока полностью не засосало в беспросветную тьму.
Темнота была всеобъемлющей, но удивительно мягкой и уютной. Сам Рингрим не мог описать это ощущение иначе, но с каждой секундой ему становилось все спокойнее. Пахло пыльно-пудровыми ирисами, теплым свечным воском и еще чем-то сладковатым. Ненавязчиво. Аасимар попытался вдохнуть запах глубже, но не получилось. Нехотя он открыл глаза. Вокруг царили все те же тишина, спокойствие и темнота. Не кромешная уже, а… словно краски мира приглушили по-максимуму, оставив от них только смутные воспоминания.
"Долго…” — не извне, а словно родился сам в его голове, прозвучал голос. Женский. Ровный и безучастный тон, от которого накатывала лишь большая безмятежность.
“Желай ты действительно убить себя, вонзил бы шпильку в шею…”
— Но я хотел, — собственный голос прозвучал каркающе и неприятно. Рим замолчал. И уже подумал:
— Я хотел умереть.
“Глупый… умирать не хочется никому…”
Рингрим завертел головой по сторонам. Ведь если голос возникал в голове, то где-то должна была быть и его хозяйка. Где-то, где она могла бы его видеть, чтобы суметь с ним поговорить. Но ничего рассмотреть не получалось.
Тогда Рим прислушался к собственным ощущениям. Он сидел. Чувствовалась твердость пола и его каменная прохлада. Легкий ветерок, но не привычный, рождающийся сам по себе, а такой, словно кто-то рядом шевельнулся. Дуновение сродни слабому движению воздуха. Рим огляделся еще раз. И нашел говорящую с ним женщину: взгляд наткнулся на фарфоровую бесстрастную маску, обрамленную вороньими перьями, на едва заметно переливающиеся нити, зависшие в воздухе.
— И ты хочешь предложить сделку?
Женская фигура словно подернулась рябью. На мгновение плеснуло раздражением, но — миг — и вокруг прежний покой.
“Со мной не договариваются. Не об этом”.
Рингрим позволил себе поморщиться. Поерзал на полу, устраиваясь поудобнее. Он слышал, что с некоторыми сущности заключают судьбоносные сделки. Предполагал, что случайно вошел в число таких “некоторых”. Но нет, не вошел. Это… пожалуй, немного радовало, но оставляло и легкую горечь. Аасимар приподнял голову, задумчиво осматривая темное пространство над собой.
— Тогда это все, — выдохнул наконец, — хорошо.
Ему нравилось здесь. И скажи собеседница, что теперь действительно конец, он был бы доволен. А позволь она остаться в этом месте навсегда, был бы предельно счастлив. Рим прикрыл глаза, снова отдаваясь окружающему покою. Поймал себя на мысли, что сейчас все, происходившее с ним раньше, не имеет больше никакого значения, а вот поселившееся внутри чувство некого баланса — очень.
Даже в воцарившемся молчании, в той пустоте, что поселилась в голове, было что-то удивительно потрясающее. Тем обиднее было услышать спокойное:
“Ты явился раньше срока. Ты вернешься…”
Он поморщился. А что, если он не хочет? Ему было вполне неплохо и так. Наверное, скажи она, что встреча окончена, и Рим может идти, куда ему заблагорассудится, а у нее есть свои, куда более важные, дела, вышло бы не так обидно. Скомкано, но не обидно.
“Это не было вопросом. Факт…”
Рингрим приоткрыл один глаз. Потом второй. Вздохнул и покачал головой. Мог бы, вцепился бы в пол, на котором восседал.
“Упрямый… — раздосадованно, но с нотками одобрения отозвалось в голове, — иди. Мы еще встретимся…”
Она просто махнула рукой, а Рингриму показалось, что кто-то словно бы ударил его под дых, выбив воздух из легких. Темнота, уютная и умиротворяющая, ощетинилась острыми кристаллами боли, налилась алым и выплюнула его в неприятную реальность.
Он рванулся, пытаясь подняться с жесткой постели, на которой лежал, но сильные руки уложили его обратно.
— Лежи уж, смертник.
Рядом сидела Дуилиг.