***
Даже пропадая днями в Библиотеке, Рим находил минутку-другую для бывших товарищей. Общаться с ними стало немного сложнее, но все шероховатости сглаживали фокусы. Маленькие и непритязательные огоньки, зажигающиеся и гаснущие по желанию Рингрима, производили на сверстников неизгладимое впечатление, как, впрочем, начавшие, хоть это и было нехарактерно для людей и полуэльфов, к неполным тринадцати годам светиться глаза. Все шутили, что с Римом теперь никакого фонарика не надо. Но самые странные метаморфозы ждали впереди.
Оставалось около месяца до его дня рождения, когда он в выходной день вместо библиотеки решил провести время с друзьями. Они дождались наступления сумерек, чтобы по привычке пойти в дендрарий воровать созревшие уже апельсины. По пути смогли проскользнуть незамеченными мимо патруля, в котором сегодня оказались злобная дварфийка, загодя ненавидимая всеми беспризорниками — пару раз она сильно намяла бока Тощему и поваляла в пыли Быка, — и ее менее бородатая и вредная товарка. Даже в дендрарий они пролезли, что удивительно, без проблем. Но Рим отчего-то нервничал и чувствовал во всем этом недобрый знак. Что-то должно было пойти не так. Он не мог объяснить, что именно его тревожило, но с каждым мгновением все острее чувствовалось, что что-то грядет.
Не грянуло ни когда они вынесли корзинку соблазнительно пахнущих летним солнцем апельсинов, ни после, когда в очередной раз обогнули патрули Десниц. Они даже не растеряли, убегая от смотрителя-друида, часть награбленного добра…
Грянуло в конце пути, на Кольцевой аллее, когда Рингрим уже было занес ногу над порогом. Спину в районе лопаток пронзило нестерпимой болью. Так, словно кто-то со всей немыслимой силой проткнул кости с обеих сторон хребта кинжалами и бросился разделять лопатки на узкие долгие полосы. На секунду мальчишке показалось, что он не просто оглох и ослеп от этой боли, но попросту перестал существовать и мгновенно оказался на тонкой грани, разделяющей мир живых и мертвых. Но проморгавшись от слез и отняв от рта прокушенное — так сильно он его стиснул, чтобы не заорать, — ребро ладони, Рим обнаружил, что не ощущает теперь ничего вовсе, кроме странной тяжести. Посмотреть, что же тянет его к земле, он так и не успел. На пороге стояла с перекошенным лицом Эйнари. На лице матери читались смесь ужаса, отвращения и нежелания принять происходящее. И только в самой глубине глаз угадывались нездоровые восторг и предвкушение. Рингрим обернулся. Огромные, чуть сужающиеся к кончикам матово-черные крылья медленно, перо за пером истаивали за плечами. Но самое удивительное, что гигантской птицы, которой они могли бы принадлежать, за спиной не оказалось. Они принадлежали именно ему, Риму. И сейчас, стоило попробовать протянуть к ним руку, послушно повторили жест, словно бы инстинктивно. Рингрим остановил движение ладоней, представил, как вытягиваются неожиданные конечности во весь размах. Крылья повиновались.
Эйнари молчала. Молчал и парень, внимательно следящий, как матово-черное оперение растворилось в ночной темноте. А после повернулся к матери.
— Я случайно.
Это было первое, что пришло в голову. Он действительно не призывал их специально, они возникли сами. Возникли, чтобы тут же исчезнуть, забрав с собой и гнетущее беспокойство, и вспыхнувшую было боль. Даже следы от зубов на ребре ладони пропали вместе с ними.
— Я апельсины принес, угощайся.
Мать молчала. На лице ее все еще сохранялась маска из смеси разных эмоций. И только после того, как Рингрим чуть задел ее, проходя мимо, механически извинившись, отмерла.
— Имп меня возьми… аасимар… этот мудак явно знал, что ты — аасимар.
Рим поморщился. Эйнари редко говорила при нем об отце, но если заговаривала, то в речи ее было мало приятного. Сейчас выплюнутое матерью ругательство лишь сильнее резануло слух. Рингрим знал, кто такие аасимары, предполагал, каким именно образом они появляются, и, хотя мечтал о подобном, не связывал свое отличие от матери с тем, что его отец мог оказаться дэвой какого-то бога. Аасимаром — красивым статным воином, какими их изображали в справочниках — он точно себя не считал да и, признался вдруг сам себе, совсем не понимал, каким именно образом дэва вообще выбрал его мать. Если бы не крылья, можно было бы списать все на ошибку.
— Глупая иллюзия, пойдем спать, мам.
Эйнари продолжила таращиться в тьму, бормотать под нос проклятия и повторять, как заводная игрушка, что он аасимар.