***
Показывать Охеанту Рингриму Сэм не хотел. Прежде всего потому, что зрелище было отнюдь не для слабонервных, а реакцию аасимара предугадать минотавр не мог. Более того, Сэм честно пытался предупредить, что от необычной красоты хозяйки борделя мало что осталось. Парень не слушал. Он продолжал тонко улыбаться, как заулыбался, когда ему сообщили, что фэйри абсолютно точно мертва и внезапно ожить без стороннего вмешательства у нее нет никакой возможности. Сэм даже пытался намекнуть, что фейка больше похожа на кусок мяса, нежели на себя прежнюю. Но Рим настоял, включив, кажется, все способы очарования, каким его научили в поганом заведении. И, что самое противное, мерзко от его методов настоять не становилось. А после до неприличия логичных доводов в пользу его прихоти, пришлось и вовсе согласиться.
Нехотя капитан проводил его.
Охеанту била все же не Шелли. Та, возможно, из женской солидарности, но скорее из профессионализма, не стала бы уродовать.
Все вышло гораздо хуже. Фейку растерзали свои же. Те, на кого она делала ставку, в ком была уверена, потому что считала, что большая часть работников дома удовольствий была искренне ею очарована. И фэйри просчиталась.
Рингрим смотрел на труп фэйри без каких-либо эмоций. Так спокойно, будто не единожды уже бывал в прозекторской. Рассматривал слипшиеся от засохшей крови волосы, когда-то бывшие васильково-голубыми, провал в черепе с отсутствующим глазом. Второй, сиреневый, уже подернулся белесой пленкой и казался ослепшим. С каким-то спокойным любопытством рассматривал испещренные кровоподтеками и проявившимися следами разложения лицо и руки фэйри. Выдранные с одной стороны зубами мышцы на щеке и вспоротое ногтями горло его впечатлили мало. Бывшие работники не жалели хозяйку. Та ярость, что заставила их наброситься на Охеанту, едва ли поддавалась хоть какому-то логическому объяснению. Женщины действовали по-звериному инстинктивно. И от этого становилось жутко.
Рим мягко улыбнулся и, наконец, накрыл тело простыней.
— Как называется чувство, когда ты увидел, что самая темная твоя фантазия воплотилась в жизнь?
Вопрос поставил капитана в тупик. Он непонимающе посмотрел на аасимара, качнул рогатой головой, но спустя время нашелся:
— В данном случае? — минотавр отлип от стенки, на которую все это время опирался, и подошел ближе к аасимару. — Полагаю, что триумф. Ты удовлетворен?
— Нет. Триумф — это торжественное шествие в честь победы. Это что-то хорошее… Светлое... Сложно объяснить, — Рингрим снова задумчиво смял и распустил завязки у запястий. Связал шнурок обратно. — Торжество и счастье тоже не подходит… может быть… Злорадство. Да. Кажется, я впервые испытываю злорадство. Мне не нравится. Это плохое чувство. Но да, я, — он бросил короткий взгляд на накрытое простыней тело, — удовлетворен.
— Тебе ее не жалко?
Сэм не особенно рассчитывал на положительный ответ, но и равнодушия вкупе со злорадством не ожидал. У минотавра все же теплилась надежда, что раз аасимара фэйри посчитала невероятно дорогим, то и отношение к нему было значительно мягче, а потому, возможно, он хоть немного, но огорчится.
— Почему мне должно быть ее жалко? — мальчишка чуть приподнял бровь. — Я не врал, говоря, что меня держали отдельно от остальных не просто так. Возможно, не будь я заперт, это, — он слегка наклонил голову, намекая на вид Охеанты, — было бы моих рук дело. С той лишь разницей, что я при этом мыслил бы абсолютно здраво. Знал, что я делаю, и отдавал себе в этих действиях отчет.
— То есть, ты действительно буйный?
— По ее мнению? Конечно. Сокровища должны быть в безопасности, не вредить себе, не вредить другим. Но самое главное, им нужна красивая оправа, — с удивительной для подростка, каким он казался, серьезностью аасимар посмотрел в глаза Сэму. — Я обещал рассказать… Пойдемте.
Гата от беды подальше из кабинета выгнали, как и секретаря, чтобы девочка не наслушалась ужасов и гадостей. За писчее перо взялся Ллерир, тут же махнувший дату и время начала беседы. Аасимар снова с прямой спиной опустился на стул, но на этот раз поджал под себя ногу. Задумчиво огляделся, словно был в кабинете Железнорукого Сэма впервые, и перевел взгляд на капитана.
— Тебе надо сообщить имя и возраст, — подсказал Морвейн.
— Возраст? — кажется, парень опешил, взгляд его недолго заметался. — А какой сейчас год?
— Восемьсот тридцатый.
— А месяц?
— Серьезно? — зеленоволосый эльф скептически поморщился, — Пугалко, ты хочешь сказать, что ты понятия не имеешь, какое сегодня число? Или прикинуться ветошью решил?
Рингрим поджал губы и опустил недовольный взгляд на сложенные на коленках руки. Сэм сердито шикнул на помощника, вздумавшего вставить свое ценное замечание.
— Второе синдестара. Как Ллерир уже сказал, восемьсот тридцатый год.
— Я действительно не имел ни малейшего понятия, какой сейчас год, месяц или день. Прошу прощения, что не особенно следил за временем, сидя безвылазно в “Ноте османтуса”, а после в вашей камере.
Воцарилась тишина, в которой если что-то и могло послышаться, то разве что, как закипает эльф, теряя терпение. Особенно сильно он начал ерзать после того, как Сэм одну за другой пресек попытки съязвить в адрес аасимара.
— Рингрим Кретус, — наконец перестал изображать аллегорию недовольства Рим, — семнадцать полных лет. Дата рождения — шестое синдестара восемьсот двенадцатого года. Место рождения… полагаю, Анк’Харел, но доподлинно оно мне не известно.
— Как ты оказался в доме удовольствий?
— Мать продала.